Лена стояла перед полкой с молочкой, а в голове была пустота. Белая, густая, как этот самый йогурт, который она не могла выбрать. Она просто смотрела на ряды ярких стаканчиков. «Активия», «Чудо», «Растишка». Вишня, клубника, персик, экзотик-манго.
Муж – вишня. Сын Игорь – клубника. У Маши на клубнику аллергия – ей персик. Это было прописано в ее мозгу, как таблица умножения. А вот ее собственные предпочтения стерлись, затерлись этими ежедневными, ежеминутными «надо».
Она провела рукой по лбу. «Что со мной? Ранний склероз? Альцгеймер?» – паническая мысль пробилась сквозь привычный список дел: «забрать Машу с рисования в 17:30, купить свекрови лекарства, не забыть про родительское собрание в четверг».
В итоге она развернулась и ушла из магазина с пустыми руками. Без йогурта. Эта маленькая, дурацкая неудача засела в голове на весь вечер.
Дома был привычный ад. Хороший, благополучный, но ад.
– Мам, у меня завтра проект по окружайке! Надо про дождевых червей! – кричала восьмилетняя Маша, разбрасывая по коридору куртку и шапку.
– Лен, ты не видела мои синие запонки? Те, что с гранями? – из спальни доносился голос мужа, Дмитрия. Он даже не «здравствуй», сразу – запонки.
– Мама, я проголодался! – Игорь-подросток уже сидел за столом, уткнувшись в телефон, отпихнув портфель ногой.
Лена, как швейцарский часовщик, заводила семейный механизм.
– Маш, куртку на вешалку. Проект сделаем, у нас есть энциклопедия. Дима, запонки в верхнем ящике тумбочки, слева. Игорь, через двадцать минут ужин, не порть аппетит.
Она повесила куртку, нашла запонки, поставила перед сыном тарелку с нарезанным яблоком и пошла на кухню готовить ужин. Рыба с овощами. Потому что Дмитрий следил за холестерином, и потому что это полезно для детей.
За ужином Дима рассказывал о совещании, Игорь ковырялся в телефоне под столом, Маша пыталась рассказать анекдот про червяка, который шел и шел. Лена кивала, подкладывала мужу салат, забирала у Игоря телефон со словами «за столом не играем», смеялась в нужном месте анекдота. Она была идеальной мамой и женой. Удобной, мягкой, предсказуемой.
Позже, укладывая Машу, она услышала:
– Мама, а ты кем хотела стать, когда была маленькой?
Вопрос застал врасплох.
– Ну… я хотела… – Лена задумалась. Она хотела путешествовать. Или, нет, она хотела быть архитектором? Или журналистом? Картинки из прошлого были туманными, как будто не ее жизнь. – Я хотела, чтобы у меня была дружная семья, как у нас.
– Скучно, – фыркнула Маша. – Я хочу быть блогером-путешественницей. Или ветеринаром для слонов.
Лена поцеловала дочку в лоб, выключила свет. «Скучно». Слово зацепилось где-то внутри, как заноза.
На следующий день она позвонила своей подруге Кате. Катя была ее полной противоположностью – разведена, работала пиарщиком в модном агентстве, красила волосы в яркие цвета и меняла мужчин, как перчатки. Лена иногда завидовала ее легкости, хотя вслух говорила: «Бедная, семью не создала, одной в сорок лет останется».
– Кать, у меня едет крыша, – сказала Лена, стоя у плиты и помешивая суп.
– Опять Игорь двойку по алгебре принес? – усмехнулась Катя на том конце провода.
– Нет. Я вчера в магазине не смогла вспомнить, какой йогурт я люблю.
Наступила пауза.
– Серьезно? Ну, бывает. У меня вчера пароля от почты вспомнить не могла. Старость.
– Это не старость, Кать. Я… я вообще не знаю, чего я хочу. Вообще! Я как робот. Дети, муж, дом. Я даже музыку в машине не свою включаю. Детское радио или Димин джаз.
– Охренеть, – просто сказала Катя. – Слушай, это не смешно, это тревожно.
– Я знаю! – голос Лены дрогнул. – Я стала… функцией. Мультиваркой, которая еще и уроки проверяет.
– Диван удобный, – хмыкнула Катя. – На который все садятся, но никто не спрашивает, как у него дела.
Лена прислонилась лбом к холодному фасаду кухонного шкафа. Именно так.
– Что делать-то?
– Включать эгоизм, – безжалостно сказала Катя. – Прямо сейчас. Слушай мое домашнее задание. Первое: сегодня вечером не готовь ужин. Купи пельменей, вывали их на стол и скажи «разбирайтесь».
– Они умрут с голоду! – автоматически выпалила Лена.
– Не умрут, они не младенцы. Второе: в эти выходные ты исчезаешь на полдня. Без телефона. Идешь куда глаза глядят. В кино, в парк, по магазинам, просто будешь смотреть на людей. Делаешь то, что хочется тебе, а не то, что «надо».
– А как же Машины танцы? А Дима…
– Ленка! – Катя говорила резко, почти как командир. – Они справятся, или не справятся. Но ты справляться больше не будешь. Запоминай: твое новое правило – час в день только для себя. Хоть в ванной с книжкой сиди. И третье: сходи и купи себе этот чертов йогурт. Методом научного тыка. Понравится – возьмешь еще, не понравится – выбросишь и попробуешь другой.
Лена вздохнула. Звучало… страшно и невозможно.
– Я попробую.
– Не «попробую», а сделаешь. И доложишь. Иначе я приеду и сама все это устрою, – пригрозила Катя.
Первый пункт провалился в тот же вечер.
Лена зашла в магазин по дороге домой. Рука сама потянулась к привычным продуктам. Но она сжала зубы и взяла упаковку замороженных пельменей. Дорогих пельменей. И бутылку вина для себя. Красного, сухого. Она не пила вино годами – Дима не любил, да и некогда было.
Дома выложила пельмени на стол, поставила рядом кастрюлю.
– Дорогие, сегодня у нас экспресс-ужин. Я устала. Сварите сами, – сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Наступила тишина.
Дима оторвался от ноутбука, посмотрел на пельмени, потом на жену.
– Ты что, заболела?
– Нет, просто устала.
– Ну… ладно, – мужчина недовольно хмыкнул. – Игорь, иди свари. Тебе полезно жизненным премудростям учиться.
– Почему я?! – возмутился Игорь. – Я уроки делаю!
– Потому что старший, – отрезал Дима. – Лен, а что у нас завтра? Ты же записана к стоматологу в восемь.
У Лены сжалось сердце. Она забыла про стоматолога. Записалась три месяца назад, терпела зубную боль две недели, и вот – забыла.
– Ничего, я пойду, – прошептала она.
– Мам, а ты пельмени не пожаришь? Я люблю с корочкой, – вступила Маша.
Лена посмотрела на их лица – растерянные, немного обиженные. Ее маленький бунт их не разозлил, а скорее озадачил. Им было неудобно, диван вдруг взбрыкнул.
– Пожаришь сама, – тихо сказала Лена и ушла в спальню, прихватив бутылку вина и бокал.
Она сидела на кровати, слушая, как на кухне гремят посудой, спорят, кто и что будет мыть. Налила вина, сделала глоток. Оно было терпким, кисловатым и непонятным. Как и это странное чувство вины, смешанное с жалкой искоркой чего-то, похожего на свободу.
К выходным Лена готовилась, как к операции.
– Дима, я в субботу ухожу на четыре часа. Одна, без телефона.
Муж поднял на нее глаза от ноутбука.
– Куда это?
– Не знаю. Просто погулять, побыть одной.
– Ты же знаешь, что у Маши в два репетиция. Ее нужно отвести.
– Отведешь ты.
– У меня в один встреча с застройщиком по даче.
– Перенеси, или попроси твою маму. Она в субботу свободна.
Лена удивилась сама себе. Раньше она бы тут же сказала: «Ладно, я тогда погуляю в другой раз». Теперь стояла на своем.
Дима смерил жену долгим взглядом.
– Ты странная какая-то в последнее время. Катя твоя на уши присела, да? Свой феминизм хочет и тебе привить?
– Это не феминизм, – устало сказала Лена. – Я забыла кто я, чего хочу, что люблю, а что нет. Хочу вспомнить.
– Вспоминай, – буркнул Дима, снова утыкаясь в экран, но было ясно – разговор не окончен.
В субботу утром Лена надела джинсы, свитер, кроссовки. Не свое обычное «выходное, красивое», а то, в чем можно долго ходить. Положила в карман деньги и ключи. Телефон оставила на тумбочке. Ощущение от этого поступка было таким, как будто отрезала себе руку.
– Ты точно вернешься к обеду? – спросила Маша, цепляясь за ее руку. – Ты же обещала помочь с костюмом снежинки.
– Вернусь, – поцеловала Лена ее в макушку. – Папа поможет.
Дима молча смотрел на нее с порога кухни, скрестив руки на груди. Он не сказал «хорошо, иди гуляй». Он был обижен.
Первые полчаса Лена просто ходила по улицам, чувствуя себя голой и потерянной. Каждые пять минут рука тянулась в карман, чтобы проверить телефон – нет ли сообщений, не звонит ли кто. Но телефона не было, была только она и городская суета.
Она зашла в парк, села на лавочку. Просто сидела, смотрела на мам с колясками, на бегунов, на стариков, кормящих голубей. Она не думала, что нужно куда-то бежать, что-то делать. Она просто сидела. Это было непривычно и пьяняще.
Потом Лена пошла в маленький антикварный магазинчик, мимо которого всегда проходила, но никогда не заходила. Рассматривала старые часы, пожелтевшие открытки, фарфоровые статуэтки. Ничего не купила, просто трогала вещи, ощущая их историю.
Зашла в кафе, купила себе большой капучино и кусок черничного чизкейка. Села у окна. Ела медленно, смакуя каждый кусочек. Никто не торопил, никто не просил отломить кусочек. Это был ее торт.
Когда вышла на улицу, уже смеркалось. Лена посмотрела на часы – прошло почти пять часов. Она не «вспомнила себя», не произошло озарения, но в груди было тихо. Не было привычного списка в голове. Была просто небольшая усталость и странное спокойствие.
Дома ее ждал хаос.
Маша сидела в кривом костюме снежинки и ревела, потому что папа не смог пришить пайетки. Игорь что-то жарил на кухне, и пахло горелым. Дима, красный от злости, сидел за ноутбуком, на столе, рядом с ним валялись бумаги.
– Ну как, вспомнила? – бросил он, не глядя на нее.
Лена не ответила. Она подошла к Маше, взяла иголку с ниткой и молча, аккуратно пришила оторвавшуюся пайетку. Потом прошла на кухню, выключила плиту, открыла окно. Подошла к Диме и положила руку ему на плечо.
– Спасибо, что справились, – тихо сказала она.
Он вздрогнул, обернулся. В глазах мужа была растерянность. Он не понимал новых правил игры.
– Лен… Что происходит?
– Ничего, – она улыбнулась, и улыбка вышла усталой. – Все нормально.
На следующий день она снова пошла в магазин. Подошла к полке с йогуртами. Взяла в одну руку стаканчик с вишней, в другую – с персиком. Закрыла глаза. Попробовала представить вкус. Вишня… кисловатая. Дима любит. Персик… сладкий, бархатистый. Для Маши.
Она открыла глаза и увидела в углу полки белые стаканчики с черной надписью «Греческий. Натуральный». Без фруктов, просто густой йогурт. Рука потянулась сама. Она купила его.
Дома, когда все разошлись, она села на кухне у окна, открыла стаканчик, зачерпнула ложкой. Он был плотным, терпким, с едва уловимой кислинкой. Не сладкий, не фруктовый. Совсем другой. Она съела его весь, медленно. Он был… только ее и был невкусным. Совсем. Но она съела, до последней капли. Потому что это был ее выбор. Ее неудачный, невкусный, но выбор.
Она рассказала об этом Кате.
– Ну вот, прогресс! – обрадовалась подруга. – Йогурт купила. Даже если не понравился – уже хорошо. Продолжай. Час в день!
Лена пробовала. Включала в ванной музыку, которую слушала в юности – какую-то попсу начала 2000-х. Дима стучал в дверь: «Что за ужас ты там слушаешь? Выключи!» Она убавляла громкость, но не выключала.
Купила себе журнал про путешествия, не про интерьеры и кулинарию. Листала его, пока варился суп.
Как-то раз, отводя Машу на танцы, она увидела в соседнем помещении объявление: «Набор в группу по вечерней йоге для начинающих. Пн/Ср 19:00».
Ее сердце екнуло. 19:00 – это время, когда она обычно проверяла у Игоря уроки и готовила Диме второй ужин, если он задерживался.
– Хочу пойти на йогу, – сказала она вечером за ужином.
– На какую йогу? – нахмурился Дима.
– На обычную. По средам в семь.
– А ужин?
– Разогреете то, что я оставлю. Или сами приготовите.
– Мама, а кто меня из бассейна в среду заберет? – встрял Игорь. – У меня тренировка до семи как раз.
Лена замялась. Старый паттерн срабатывал на автомате: ее желание, или расписание семьи.
– Перенесу на четверг, – быстро сказала она, уже чувствуя, как энтузиазм утекает сквозь пальцы.
– В четверг у меня встреча с учителем математики, ты же сама записала! – напомнил Игорь.
Вот он, замкнутый круг. Каждый ее шаг в сторону упирался в стену из чужих потребностей, которые она же и создала, взрастила, как тепличные растения.
– Ладно, не надо йоги, – вздохнула она. – Шла мимо, просто подумала.
Катя злилась.
– Ты сама все портишь! Скажи – НЕТ. Скажи – разбирайтесь. Они же не беспомощные!
– Они привыкли, – оправдывалась Лена. – И я привыкла. Это как… болезнь. Ты знаешь, что она убивает, но уже не можешь без нее.
– Тогда готовься к тому, что однажды ты встанешь у плиты и не вспомнишь, зачем ты тут и кто ты. И это будет не Альцгеймер, Ленка. Это будет финальный аккорд твоего самоубийства, как личности.
Лена вздрагивала от слов подруги, но изменить что-то глобально не могла. Она совершала маленькие вылазки в страну «себя»: покупала другой сорт чая, иногда гуляла в одиночестве, один раз даже сходила в кино днем. Но это были именно вылазки. Партизанские действия на вражеской территории. Основная территория ее жизни по-прежнему принадлежала им. И ей было в этом спокойно. Страшно, душно, но спокойно и привычно.
Однажды зимним вечером Дима пришел домой рано. Дети делали уроки. Лена шила Маше костюм для школьного спектакля – платье принцессы. Иголка монотонно входила в ткань, выходила. Дима сел напротив, смотрел на нее.
– Лен.
– М-м?
– Помнишь, мы на втором курсе встречались? Ты тогда сбегала с пары по матанализу, чтобы пойти со мной на какой-то дурацкий фильм ужасов в полуподвальный кинотеатр.
Игла замерла. Лена подняла глаза. Откуда-то из глубины памяти всплыл запах плесени, попкорна и его дешевого одеколона. И ее собственная, безудержная смелость.
– Помню, – прошептала она.
– И ты тогда сказала, что ненавидишь аналитическую геометрию, а любишь старые триллеры и хочешь когда-нибудь поехать в Шотландию, смотреть на замки. Я тогда подумал – вот чудачка.
Лена сглотнула. Она и правда так говорила, и правда хотела.
– А потом… потом все куда-то делось, – тихо сказал Дима. Он смотрел не на жену, а куда-то в пространство. – Появились дети, дом, работа. И ты… ты стала идеальной. Всегда все знаешь, все помнишь, все успеваешь. Я даже перестал спрашивать, как твои дела. Потому что знал – ты скажешь «все нормально». И это будет правдой. Все всегда было нормально, стабильно.
В его голосе прозвучала не обида, а что-то вроде… тоски.
– А сейчас – не нормально? – спросила Лена, и голос ее дрогнул.
– Не знаю, – честно сказал он. – Ты стала другой, ты отдаляешься. И я не знаю, как с этой тобой. Со старой, идеальной – я знал. А эта… Эта покупает какой-то кислый йогурт и молча его ест, включает музыка в ванной, смотрит в окно так, как будто ее здесь нет.
Лена почувствовала, как по щекам текут слезы. Она не вытирала их.
– Мне страшно, Дима. Мне кажется, я исчезаю. Я уже почти исчезла. И я не знаю, как вернуться. И… и хочу ли я возвращаться в ту идеальную? Она же была ненастоящая.
Он встал, подошел, обнял ее. Она прижалась лбом к его жилету, пахнущему офисом.
– Я не знаю, как помочь, – сказал он. – Но попробуй. Ради нас. А то… а то правда страшно. Как будто наш семейный фундамент дал трещину.
В его словах не было поддержки ее бунта. Была просьба – почини фундамент. Верни стабильность. Будь снова нашей. Нашей удобной, предсказуемой, надежной Леной.
И Лена услышала эту просьбу. И поняла, что это – единственный язык, на котором она с ним говорила годами. Язык долга, заботы, стабильности. Не язык «хочу» и «мечтаю».
Она вытерла слезы, сделала глубокий вдох.
– Все будет в порядке, – сказала она жилету мужа. – Я все улажу.
Она и уладила. Перестала бунтовать. Перестала покупать кислый йогурт, отменила свои одинокие прогулки. Вернулась к идеальному расписанию. Семья вздохнула с облегчением. Диван снова стал мягким и удобным.
Только иногда, чаще поздно вечером, когда все спали, она подходила к большому зеркалу в прихожей и смотрела на свое отражение. Красивое, ухоженное. Она всматривалась в свои глаза, пытаясь найти в них ту девчонку, которая сбегала с пар ради дурацкого фильма ужасов и мечтала о шотландских замках. Но той девчонки не было. Зеркало возвращало лишь образ идеальной жены и матери. Функцию, удобный девайс.
Она отворачивалась от зеркала, шла на кухню, чтобы проверить, выключена ли плита, закрыт ли холодильник. Делать то, что должна. Потому что это было проще, чем пытаться вспомнить, чего же она хочет на самом деле. Проще, чем снова увидеть в глазах мужа и детей эту растерянность и неудобство. Она выбрала покой, ценой себя. И этот выбор, в конечном счете, оказался самым логичным для женщины, которая слишком долго жила для семьи и забыла, как жить для себя.
