Денис ушел, хлопнув дверью так, что с полки упала фарфоровая слониха — подарок его же матери на прошлый Новый год. Ира не стала ее поднимать. Она стояла посреди комнаты, прижимая к плечу трехмесячную Соню, которая захлебывалась плачем, а двухлетний Никитка молча вцепился в подол ее халата, испуганно глядя на дверь.
Он взял только рюкзак с ноутбуком, гитару в потрепанном чехле и пару кроссовок. Больше в этих тридцати квадратных метрах, доставшихся Ире от умершей бабушки, ему ничего не принадлежало. Да и гитару покупала она, на свою первую серьезную премию пять лет назад. Надеялась, что музыка, наконец, пробудит в нем что-то, кроме апатии и вечных разговоров о поиске себя. Поиске, который почему-то всегда заканчивался на диване с пивом или в гараже у друзей
«Задолбало все! И ты, и они! Мне дышать нечем!» — это были последние слова мужа. Ира тогда подумала, что это просто очередная истерика. Но на этот раз он ушел по-настоящему, навсегда.
Первые дни после ухода мужа слились в один сплошной, изматывающий кошмар. Соню нельзя было положить ни на минуту, она кричала от колик день и ночь. Никита, чувствуя материнскую панику, ходил за ней хвостиком, часто плакал во сне.
Денег катастрофически не хватало. Ее декретных едва хватало на оплату коммуналки, детское питание и памперсы. Счета, как хищные звери, подстерегали в почтовом ящике. Ее собственные родители жили в тысяче километров, в деревне, и сами едва сводили концы с концами. Пространство Ирины сжалось до размеров этой комнаты с дурацкими обоями в розовый цветочек, которые она ненавидела всей душой, но на переклейку которых не было ни сил, ни средств.
Свекровь, Галина Аркадьевна, появилась на пороге на восьмой день. Не позвонила, а сразу пришла, с двумя огромными сумками в руках. Ира, услышав звонок, сначала подумала, что вернулся Денис. Но за дверью раздался нетерпеливый, отрывистый стук костяшками пальцев.
— Открывай, Ирина.
Галина Аркадьевна втащила в прихожую сумки, отдышалась. Она была женщиной крепкой, еще не старой, но с лицом, на котором жизнь уже высекла сеть морщин. Глаза, серые и острые, смотрели прямо, без обиняков.
— Не пялься, как на привидение, — отрезала она, проходя в тесную кухню и начиная методично выгружать продукты на стол. — Я не к тебе, а к детям. Они не виноваты в ваших дрязгах… — она махнула рукой, словно отгоняя назойливую муху. — А Денис… Бог ему судья.
Из сумок появились банки с пюре, пачки памперсов, гречка, тушенка, макароны, печенье «К чаю», пачка масла, яблоки, даже упаковка дорогого детского сока. Потом Галина Аркадьевна достала из своей добротного кожаного ридикюля плотный белый конверт. Положила его на стол рядом с продуктами.
— Вот, тут восемнадцать тысяч. Буду приносить столько же каждый месяц. Пока этот балбес за ум не возьмется.
Ира молча смотрела на конверт. Рука не поднималась его взять.
— Галина Аркадьевна… Я не могу… Это ваши деньги…
— Замолчи, — оборвала свекровь резко, но без злобы. — Я же говорю, это им. — Она кивнула в сторону комнаты, откуда доносился затихающий, но все еще надрывный плач Сони. — На еду, на одежду, на лекарства если что.
Она сполоснула руки, вытерла их о фартук, висевший на ручке шкафчика, и прошла в комнату. Подошла к детской кроватке и взяла на руки захлебывающуюся в крике внучку. Держала ее неловко, но с какой-то не свойственной ее грубоватой внешности нежностью. Покачивала, прижимая к плечу в шерстяном кардигане. Плач стал тише. Никита притих в углу, наблюдая за бабушкой широко раскрытыми глазами.
— Он ведь… Денис ничего не… — снова попыталась заговорить Ира, войдя в комнату.
— А Денису сейчас не до вас, — Галина Аркадьевна говорила, не отрывая взгляда от засыпающей Сони. — Он, как таракан, по углам шныряет. «Себя ищет». Ищет, где ему полегче да поудобнее. Пока не найдет, я буду платить за него. Чтобы долг не копился.
Слово «долг» она произносила с особым, почти физическим отвращением. Для нее, проработавшей тридцать пять лет экономистом на крупном заводе, человека системы и порядка, долг, особенно семейный, был не просто цифрой в графе. Это было клеймо, пятно на репутации, нравственная язва. Она боялась этой язвы панически, как боятся смертельной заразы. Ее план был прост и прямолинеен: затыкать брешь своими силами, не давая ей разрастись до катастрофических размеров.
Этот первый конверт стал для Иры не просто помощью, а спасательным кругом, брошенным в бушующее море безнадеги.
Галина Аркадьевна оказалась пунктуальна, как швейцарские часы. Она появлялась 12-го числа каждого месяца. Привозила не только еду и деньги, но и маленькие, недорогие радости: машинку-инерционку для Никиты, яркие заколки для подрастающей Сони. А еще домашнюю еду в контейнерах: котлеты, тушеную картошку с мясом, суп, пирожки с капустой и яйцом. Она привозила, по сути, половину содержимого своего холодильника, который ей еженедельно наполняла ее дочь, Ольга.
Оля успешно строила карьеру юриста, содержала свою семью и помогала матери. Оплачивала ее лекарства от давления и ремонт в старой квартире, и при этом не уставала возмущаться.
— Мам, ты совсем рехнулась?! — ее голос, звонкий и резкий, регулярно гремел в телефонной трубке. — У тебя пенсия 22 тысячи, а ты отдаешь ей восемнадцать! На что ты живешь? На воздухе и святом духе? Денис пусть шевелит булками!
— Не смогу я внуков бросить, — глухо, но с непоколебимым упрямством отвечала Галина Аркадьевна. — Это алименты Дениса. Покка он не работает, я за него плачу, чтобы долг не нарос. Чтобы он не числился должником.
И она платила. Без расписок, без документов. Иногда наличными, иногда переводом на карту — без всяких поясняющих комментариев в назначении платежа. Просто сумма. Галина верила в силу материнского авторитета, в то, что порядочность человека важнее бумажек.
Ирина же брала деньги молча, с опущенными глазами. Иногда бормотала «спасибо», чаще просто кивала. Галина Аркадьевна иногда говорила, что платит алименты вместо сына. Ира снова кивала, соглашалась. Молчаливо принимала правила этой унизительной, но жизненно необходимой игры. Внутри все сжималось от стыда и бессильной злости на Дениса, но конверт был реальнее любых эмоций.
А Денис не просто не платил, он испарился. Сначала пропадал у друзей, потом укатил в Питер. Потом, кажется, в Сочи. Номер телефона сменил, в социальных сетях затих. Семь лет полного молчания.
За эти семь лет Соня пошла в первый класс, научилась читать и заявила, что будет балериной. Ира, измотанная до предела, сменила работу — устроилась менеджером в более крупную фирму, но и нагрузка выросла соответственно. Она крутилась как белка в колесе: работа, дети, дом. Конверты от Галины Аркадьевны оставались стабильной прибавкой, подушкой безопасности. На них покупалась приличная школьная форма, зимние пуховики, оплачивались занятия в художественной студии для Сони и секция дзюдо для Никиты. Без этих денег о дополнительном образовании можно было забыть.
Галина Аркадьевна старела. Спина, когда-то прямая, стала сутулиться, в руках появилась легкая, едва заметная дрожь, особенно когда нервничала. Но график не менялся. И каждый раз, передавая деньги, она смотрела куда-то поверх головы Иры, в стену, и произносила свою ритуальную фразу, как заклинание: «Это чтобы долг не копился. Чтобы совесть была чиста. Чтобы Денис, когда вернется, мог детям в глаза посмотреть».
А Денис встретил Яну. Женщину лет тридцати пяти, с короткой, стильной стрижкой и взглядом, способным, казалось, просверлить бетонную стену. Она, нашла Дениса почти в запойной коме на краю света, отмыла, мозги вправила и заставила работать. Она отрезала его от всего прошлого: от друзей-собутыльников, от привычных маршрутов, от самой памяти о прежней жизни. Увезла в Новосибирск, где ее дядя занимал не последнюю должность в крупной логистической компании. Тот, нехотя, но устроил Дениса начальником небольшого склада. Это была не работа мечты, но впервые в жизни Денис получил официальную трудовую книжку с красивой записью, служебную машину и стабильную, вполне приличную зарплату. Яна была жестка, требовательна, не терпела возражений. И, как ни странно, именно это Денису и было нужно. Человек-анархист встретил своего диктатора и… подчинился.
Они поженились. Яна забеременела.
Галина Аркадьевна, узнав об этом от самого сына, он позвонил впервые за долгое время, расплакалась от счастья прямо в трубку. Ее мальчик, ее бестолковый Дениска, наконец-то стал человеком. Встал на ноги, нашел сильную женщину.
В один из своих визитов к Ирине, она не смогла сдержать чувств. Лицо ее светилось.
— А Денис-то в Новосибирске. Работает, представляешь? Не где-нибудь, а начальником склада в большой фирме. Машину служебную дали. Женился, девочку ждут.
Глаза Галины блестели неподдельной материнской гордостью, смешанной с огромным облегчением.
— А я-то думала, пропащий человек. Ан нет. Просто время его не пришло. И женщина не та была, ты уж прости…
Ира, разогревая на плитке детские сосиски, замерла. На руке, держащей вилку, дрогнули пальцы.
— Работает? — переспросила она, и голос ее прозвучал глухо, будто из колодца. — Официально? С зарплатой?
— Конечно, — с легким торжеством сказала Галина Аркадьевна, удобнее усаживаясь на стуле. — Белая рубашка, галстук, говорит, планёрки проводит. Зарплата… ну, не ахти какая, но стабильная. Яна, моя невестка, умница. За ним смотрит, направляет. Я всегда говорила — ему просто хорошая, сильная женщина нужна, которая поведет.
Ира медленно перевернула сосиски. Расспросила все до мелочей: название фирмы, чем именно он руководит, в каком городе живут. Улыбалась. Говорила сквозь стиснутые зубами: «Как хорошо, Галина Аркадьевна, я искренне за него рада».
А внутри все переворачивалось! Он работает, женился. Новую семью строит, новую жизнь. А здесь, в этой розовой клетке с вечно текущим краном, продолжает брать конверты с его материной пенсии. Конверты, которые та отрывает от себя, ссорясь с собственной дочерью.
Но конверты не прекратились. Галина Аркадьевна рассудила так: «Пусть обустроится. Работа новая, ответственность. У них свои расходы, девочка скоро родится. Я пока тяну. Пусть встанет на ноги окончательно и сам начнет помогать».
Она продолжала тянуть эту лямку, а Ира продолжала брать. Уже без тени той первой, жгуче-унизительной благодарности. Теперь в этом был расчетливый смысл. Это была дань, компенсация. Плата за детские вопросы «где папа?», на которые не было ответа, за ее собственную сломанную молодость.
Гром грянул ровно через три месяца после того разговора, поздним ноябрьским вечером. Галине Аркадьевне позвонил Денис. Его голос, обычно ленивый и слегка насмешливый, был хриплым, на грани истерики.
— Мам… Ты Ирке сказала, где я работаю?! Ты в курсе вообще, что происходит?!
Галина, только что приняв таблетку от давления, осела на табурет.
— Денис, что случилось? Ты чего так кричишь?
— Ко мне на работу бумага пришла от судебных приставов! Исполнительный лист! Алименты! Задолженность за семь лет! За СЕМЬ, мама, ЛЕТ!
Галина Аркадьевна почувствовала, как пол уходит из-под ног.
— Как же так?! Я же каждый месяц… Я же тебе говорила… Я носила Ире деньги
— А есть у тебя хоть одна бумажка? Одна расписка, что она получила деньги именно как алименты? Хоть один платеж с пометкой «алименты» в назначении? Ирка, оказывается, еще тогда, сразу после нашего развода, подала в суд! Суд был, решение есть! Мне никаких повесток не приходило, меня не нашли! Я вообще в неведении был! А теперь… теперь долг… — его голос сорвался, — я даже боюсь назвать сумму. Яна в истерике, у нас через два месяца роды, а у меня теперь семьдесят процентов зарплаты будут вычитать, до погашения долга!
Галя слушала этот поток отчаяния, и мир, который она так тщательно, с таким самопожертвованием выстраивала все эти годы — мир жертвенной матери, спасающей сына от страшного клейма «должника», мир, где она закрывала брешь, — этот мир рухнул. Ее система, построенная на материнском доверии и старомодных представлениях о чести, оказалась мыльным пузырем.
На следующий день, едва дождавшись рассвета, она примчалась к Ире. Та открыла дверь. Она была одета в чистую, отглаженную домашнюю одежду, волосы аккуратно собраны. Ира была пугающе, неестественно спокойна. В квартире вкусно пахло — Ира пекла блины. На столе в кухне делала уроки Соня.
— Галина Аркадьевна, заходите. Соня, иди пока в комнату, мультики можешь посмотреть.
Когда дверь за Соней закрылась, Ирина повернулась к свекрови. Лицо ее было непроницаемым, как маска.
— Я догадываюсь, о чем вы хотите поговорить.
— Ирина… Денис звонил… вчера… — начала Галина Аркадьевна, задыхаясь, опершись о спинку стула. — Он говорит… ты… подавала на алименты? Сразу после развода?
— Подавала, — четко, без колебаний ответила Ира. — Сразу, как получила на руки свидетельство о разводе. Как положено по закону.
— Но… я же… я все эти годы… — голос немолодой женщины дрогнул, в глазах стояли слезы беспомощной ярости. — Ты же брала у меня деньги каждый месяц! Ты же прекрасно знала, знала, черт возьми, что это… вместо Дениса! Я же тебе прямо говорила — это алименты, чтобы долг не копился! Ты же слышала и кивала!
Ирина медленно покачала головой. В ее глазах светился триумф победителя.
— Я брала деньги, которые вы давали, как бабушка своим внукам. Как материальную помощь в трудной ситуации. Я всегда была вам за это благодарна. Вы нас очень выручили.
— Какая, к черту, помощь?! — Галина Аркадьевна всплеснула руками, лицо ее залила густая краска. — Я же каждый раз говорила! «Это алименты, Ирина, чтобы долг не копился у Дениса!» Ты же слышала эти слова! Ты же кивала в ответ!
— Я кивала, что вы помогаете своим внукам, — холодно произнесла Ира. — Вы бабушка и проявляли заботу. А алименты по Семейному кодексу Российской Федерации обязан платить отец детей. Отец, который нас бросил, забыл и семь лет не подавал признаков жизни. Вы… вы другое. Вы родной человек, который оказал поддержку, а он должник. И его долг перед детьми никуда не исчез. Он его и должен погасить, как законом установлено.
У Галины Аркадьевны перехватило дыхание. Она схватилась за край стола, чтобы не упасть.
— Да как ты… Да ты же… подлая, расчетливая тварь! — вырвалось у нее хрипло, слюна брызнула на стол. — Я тебе последнее отдавала, с Олей ругалась! Я сама недоедала, по акции только продукты покупала, чтобы эти восемнадцать тысяч собрать! А ты… ты все эти годы прикидывалась несчастной овечкой, чтобы потом так, в спину нож воткнуть?!
— Я ждала, — голос Иры оставался ровным, металлическим. — Ждала, когда у него появятся деньги, когда он станет платежеспособным. Вы сами мне принесли эту новость. С такой гордостью, с таким сиянием. Что ваш сын устроился, зарабатывает, стал человеком. Оказывается, я была не той женщиной! Прекрасно. Пусть теперь зарабатывает и на своих старших детей. На их образование, на их будущее. А ваши восемнадцать тысяч… это была ваша добрая воля, ваше личное решение. И еще раз — спасибо вам. Но задолженность Дениса, это его ответственность.
— Он тебя возненавидит! Проклянет! Никогда в жизни не простит!
Ирина расхохоталась. Впервые за весь разговор в ее глазах мелькнула какая-то искра, вроде торжества справедливости.
— Мне абсолютно все равно, простит он меня или нет. Мне нужно, чтобы Никита и Соня могли нормально учиться, одеваться не в секонд-хенде, жить, как живут дети в нормальных семьях. Чтобы у них было будущее. А его чувства, его новая беременная жена, его финансовые проблемы в новой семье… Это его проблемы. Он семь лет не вспоминал, живы ли его дети вообще. Не позвонил, не написал, не прислал открытку на день рождения. С какой стати я должна думать о нем?
Галина Аркадьевна вышла из квартиры, пошатываясь, как пьяная. Дома ее уже ждала Ольга, вызванная паническим звонком брата. Дочь стояла, уперев руки в боки, лицо ее было искажено гневом.
— Ну что, мама, доэкономилась на себе? Дошел до Ирины твой подвиг? — ее голос звенел, как натянутая струна. — Я же говорила, бери с нее расписки, оформляй все официально, как перевод от третьего лица в счет алиментов! Хоть какие-то документы! А тебе хотелось быть святой, матерью Терезой. Теперь твой сыночек, твой ненаглядный Дениска, по уши в долговой яме! Эта хитрая, молчаливая крыса будет получать с него по исполнительному листу.
***************
А у себя дома Ира обняла дочь, которая вышла из комнаты, привлеченная криками. Соня прижалась к ней.
— Мама, почему бабушка Галя так кричала? Она на нас злится?
— Нет, солнышко, — тихо ответила Ира. — Она злится не на нас. Она злится на жизнь, на несправедливость. Иногда взрослые думают, что можно расплатиться за чужие долги собственным самопожертвованием.
Но за долги перед детьми, перед законом, перед совестью — всегда платить надо самим.
