В тринадцать лет Ева попала в больницу с аппендицитом. Палата была на четверых, но, кроме неё, лежала только девушка с длинной русой косой, словно из сказки, которая всё время спала. Еве было скучно, и она читала книжку про мушкетёров, которую ей принесла мама. Она страшно боялась уколов, поэтому каждый вечер, когда должна была прийти медицинская сестра, сбегала из палаты и слонялась по коридорам. Там она и встретила Гошу.
Гоша был шустрым, лопоухим, в синей пижаме с мишками. На вид ему было лет шесть, не больше.
– У тебя тоже был аппендицит? – поинтересовалась Ева.
– Не-а. У меня грыжу вырезали. Хочешь, покажу?
– Не надо, – испугалась Ева.
– Да я пошутил, там всё равно пластырь. У тебя конфеты есть?
– Нету. Мне нельзя конфеты.
– Жалко… А родители у тебя есть?
– Есть.
– Везёт тебе. А у меня нету. Я детдомовский.
Он говорил об этом так же просто, как и об удалённой грыже, и от этого было ещё страшнее. Сразу захотелось добыть ему конфет и всего остального, чего он только захочет. Но взять этого в больнице было негде, и Ева предложила:
– Хочешь, я почитаю тебе книжку про мушкетёров?
– Хочу! – обрадовался мальчик.
Она сходила в палату за книжкой, и весь вечер они провели в закутке у окна, пока медсестра не погнала их спать.
Утром Гоша был уже на пороге её палаты.
– Почитай, что дальше было.
Ева взяла книжку и пошла ему читать. Потом они болтали и вместе ели обед – суп-пюре, настолько гадкий, что есть его было невозможно, но так как ничего другого им пока было нельзя, пришлось есть его.
– Так хочется макарон с сыром… – мечтательно проговорил Гоша.
– А я пиццу хочу.
– Что такое пицца?
– Ты не знаешь? – удивилась Ева.
– Не-а.
Чем больше она узнавала Гошу, тем сильнее давило у неё в груди. А потом он вообще сказал:
– Можно я буду называть тебя мамой?
Ева проглотила горькие слёзы и сказала:
– Я же не твоя мама…
– Ну и что. Мы притворимся хотя бы на немного.
И Ева согласилась. Она читала ему вслух про д’Артаньяна, и он засыпал у неё на плече. Она делила с ним диетический больничный суп и обещала, что обязательно его заберёт. Ева была уверена, что родители согласятся его усыновить, они же сами говорили не раз, как жаль детей, которые растут в детском доме.
Но мама сказала:
– Не говори глупости, Ева. Это не котёнок, это человек, нельзя вот просто так взять его и забрать к себе.
– Но почему? Вы же можете его усыновить?
– Ты не понимаешь, всё не так просто… У нас нет условий – свободной комнаты, денег, возможностей…
Много позже Ева поняла, что у родителей не было основного – желания помочь мальчику. А она была слишком мала, чтобы сделать хоть что-то.
В день выписки Гоша стоял у двери палаты и смотрел, как она собирает вещи. Он не плакал. Он вообще никогда не плакал.
Ева сняла с шеи золотой крестик – подарок бабушки – и надела ему на шею. Цепочка была длинная, крестик лёг ему на грудь, как медаль.
– Я найду тебя, – сказала она. – Вырасту и найду. Ты только жди.
Он кивнул и сказал:
– Хорошо, мама.
Она вышла из палаты и разрыдалась в коридоре.
***
В восемнадцать она начала искать. Звонила в детские дома, писала запросы, ездила в приюты. Фамилии его она не знала. Год рождения тоже. Помнила, что глаза у него серые, волосы русые, а уши торчат в сторону. Но по этим приметам попробуй кого найди!
Она искала два года. Потом перестала.
В двадцать она познакомилась с Никитой. Он тоже был из детского дома – это было первое, что она о нём узнала, и, наверное, поэтому заинтересовалась им. Он был высокий, с серыми глазами, как у Гоши, и благородным профилем, словно сошедшим с картин Левицкого. Он говорил, что мечтает о семье, о доме, о том, чтобы кто-то ждал его с работы.
Родители были против.
– Он незрелый, – говорил отец. – Ты его не вытянешь.
– Ты хочешь его спасти, – говорила мать. – А это не любовь. Ты совсем не умеешь выбирать мужчин!
Ева их не слушала. Они расписались в марте, тихо, без гостей. Сняли квартиру, стали мечтать о большой семье – с детьми, собаками и дачей за городом.
Но дети не получались. Врачи разводили руками: у обоих всё в порядке, нужно просто подождать. Никита сначала держался, потом начал пить – сначала по пятницам, потом чаще. Его уволили с завода. Он устроился в такси, потом бросил. Потом грузчиком. Одно место, другое, третье…
Ева работала. Она работала в регистратуре поликлиники, вечерами мыла полы в офисе. Она тянула квартиру, кредит, его сигареты и его пиво.
Первый раз он ударил её в четыре утра, когда она кричала на него, что он снова пропил все деньги.
– Ты меня достала! – сказал он и ударил.
Она не ушла. Сидела на кухне с разбитой губой и думала: его бросили, и он не умеет любить. Он не виноват. Он просто не умеет.
Она говорила ему это вслух, когда он просил прощения. Он плакал, стоял на коленях, обещал, что больше такого не повторится.
Так прошло несколько лет. Иногда было хуже, иногда лучше – Никита бросал пить, устраивался на работу, Ева ходила по врачам, которые давали ей надежду. Но потом Никита снова срывался, они брали кредиты, ругались, мирились, снова ругались – и так по кругу.
В свой день рождения, когда Еве исполнилось двадцать семь лет, она поняла, что беременна. Никита спал пьяный в зале. Она не стала его будить. Еле дождалась утра, мечтала, как он обрадуется и скажет, что теперь всё будет хорошо.
Никита выслушал её и сказал:
– Ну, хорошо.
– Это всё, что ты скажешь?
– А что я должен ещё сказать?
Ничего не изменилось, стало даже хуже – Никита стал приходить ещё реже. Ей писали какие-то девушки – она не знала, откуда у них её номер, – писали: «твой муж спит со мной», «он сказал, что ты ему надоела». Она плакала и спрашивала у Никиты, что всё это значит. Он отмахивался от неё, как от назойливой мухи, однажды снова ударил. И тогда Ева не выдержала – собрала вещи и вернулась в родительский дом.
– Я же тебе говорила, – сказала мама. – Ладно, не переживай – тебя как-то прокормили, и внука прокормим.
***
Сын родился в июле. Она назвала его Лёвой. Роды были тяжёлые, но она справилась. Мать помогала, но у неё была работа, да и отец в последнее время сдал, нужно было его по врачам водить, так что Ева, по сути, была одна с ребёнком. Было трудно. Она спала по четыре часа, худела, плакала в ванной, чтобы родители не слышали. Но она справлялась. Она всегда справлялась. Никита не появлялся и алименты не платил, так что скоро Ева стала оставлять сына с дедушкой и выходить на подработки.
Лёва рос болезненным мальчиком. Всё время простывал, к тому же мышцы были слабенькие, и врач порекомендовала отдать его в бассейн. Рядом с домом как раз открылся детский, и Ева повела туда сына.
Тренером был молодой мужчина, Георгий Сергеевич. Он громко смеялся, подбрасывал детей в воде, и Лёва через неделю уже висел у него на шее и визжал от восторга.
Георгий Сергеевич стал заговаривать с Евой. Сначала про Лёву, потом просто так. Однажды, когда она забирала сына, спросил:
– Можно я вас куда-нибудь приглашу?
Она посмотрела на него. Он был моложе её, с открытым лицом и очень спокойными глазами.
– Ничего не получится, – сказала она. – Я старше вас. И у меня ребёнок.
– Дети меня не пугают, как вы успели заметить. А где отец ребёнка?
– Бросил нас.
Он подумал секунду и сказал:
– Дети не должны быть брошены. И женщины тоже. Обещаю, что буду самым примерным кавалером и поведу вас куда захотите. Что вы предпочитаете? Балет, опера, может, театр?
Ева смотрела на него и чувствовала, как что-то в груди – то, что она десять лет сжимала в кулак, – потихоньку разжимается.
– Вообще-то, я предпочитаю кино. Что-нибудь простое и доброе, – призналась она.
– А я люблю историческое кино, – улыбнулся Георгий. – Значит, пойдём в кино?
Ева кивнула, и сама удивилась, что щёки залило румянцем.
Георгий был скромным. Он почти ничего не рассказывал о себе, а Ева не спрашивала. Она просто отдыхала рядом с ним: он был внимательным, тихим, он смотрел на неё так, будто она была чем-то редким и хорошим.
Через месяц он пришёл знакомиться к её родителям. Принёс торт, цветы и какую-то смешную мягкую игрушку для Лёвы. Отец смотрел на него исподлобья, потом оттаял. Мать после его ухода сказала:
– Хороший мальчик. Выходи за него.
Ева усмехнулась:
– Ты же говорила, что я не умею выбирать.
– Я говорила про другого, – сказала мать. – А этот – хороший. Выходи.
Ева не спешила развивать отношения. Не только из-за его возраста – она в принципе боялась после Никиты заводить отношения. Но Георгий ни разу не повысил голоса, ни разу не пришёл пьяным, ни разу не исчез, и Ева потихоньку привыкла к тому, что отношения могут быть вот такими – тихими, спокойными, без драм и тревог.
Однажды она приехала к нему в гости – впервые, одна, без Лёвы. Квартира была маленькая, чистая, с одним шкафом и стареньким диваном. На стене висели фотографии: дети в бассейне, дети на соревнованиях, он сам со свистком на шее.
Они сидели на кухне, пили чай, и он рассказывал ей что-то смешное, она смеялась. Потом он замолчал, посмотрел на неё и сказал:
– Ева…
Она поняла всё без слов.
Это случилось впервые – тихо, неловко, с его сбитым дыханием и её страхом, что она забыла, как это делается. Потом он лежал рядом, положив голову ей на плечо, и она гладила его по волосам и смотрела в потолок.
Он повернулся, и цепочка змейкой сползла по его шее. Ева проследила за ней и увидела маленький крестик, который узнала сразу.
– Откуда это у тебя? – прошептала она.
Он посмотрел на неё и улыбнулся.
– Мне дала его одна девочка в больнице. Очень давно. Я тогда был маленький.
Ева села на кровати.
– Как её звали?
– Не помню, – сказал он. – Я называл её мамой. Она читала мне про мушкетёров.
Ева начала смеяться. Потом заплакала – так, что не могла остановиться. Георгий сел, испугался, схватил её за руки.
– Ева, что случилось?
Она смотрела на него сквозь слёзы – на этого взрослого мужчину с серыми глазами, который вырос, научился плавать и теперь учил плавать её сына. И который всё это время носил на шее её крестик.
– Гоша, – сказала она. – Это я. Я читала тебе про мушкетёров.
Он не понял сразу. Смотрел на неё, хмурился. Потом лицо его медленно изменилось – сначала недоумение, потом такое счастье, что у Евы сжалось горло.
– Ты? – спросил он тихо.
Ева кивнула.
Он засмеялся – громко, как мальчишка, – и обнял её, бережно прижимая к себе. Они сидели на кровати, счастливые и смешные, и он держал её за руку. Крестик лежал у него на груди, тёплый, маленький, золотой. И Ева подумала, что тринадцатилетняя девочка в больничной палате, которая плакала и обещала найти мальчика в синей пижаме, всё-таки сдержала слово.
