– Значит, так: на папины похороны приедет ещё одна жена, – сказала Вика, отводя глаза в сторону. – И твой брат. Я не хотела, чтобы ты узнала об этом так, но времени рассусоливать нету.
Дочь стояла в дверях кухни, скрестив руки, и смотрела на Вику с недоверием.
– В смысле – ещё одна жена?
– В коромысле! – бросила Вика, злясь на себя, что не может подобрать нужных слов, на Максима, который так и не решился ничего рассказать дочери, на дочь, которая была бестолковой, непонятно в кого такой уродилась.
– Мам, ты чего?
Губы у дочери задрожали, из глаз покатились слёзы. Вике было одновременно и жалко её, и досадно: в двадцать три хватит нюни пускать, всё же взрослая девочка уже.
– Пораскинь мозгами: твой отец половину времени на вахте проводил. Понятно, что у него там была ещё одна семья. Сама же знаешь, какой папка был беспомощный.
– Ещё одна семья? – эхом повторила дочь. – Мама, я надеюсь, это шутка такая?
Вике было не до шуток. Не до шуток с того самого дня, когда она нашла в ящике с инструментами, между молотком и коробкой саморезов, второй телефон мужа. Простой, кнопочный, с потёртыми клавишами, с царапиной на экране. Она тогда не знала, что это его телефон, подумала, что кто-то из его друзей забыл. А потом пришло сообщение: «Соскучилась. Максимка спрашивает, когда папа приедет. Считаю дни до вторника».
Во вторник муж уезжал на вахту. Вика тоже считала дни до вторника, но не потому, что ждала его, а наоборот – никак не могла привыкнуть, что Максим уезжает. Дочери тогда было тринадцать, она как-то резко отдалилась, и Вика чувствовала себя одиноко в тот месяц, когда мужа не было дома.
Почему-то она сразу всё поняла. Прочитала все сообщения, посмотрела звонки – муж каждый день связывался с этой Улей.
Села на лавку, закурила. Подумала: можно устроить скандал. Сунуть этот телефон ему в рожу и спросить:
– Что это значит, а, кобелино?
Можно было сделать вид, будто она ничего не знает, и жить как раньше – судя по всему, муж никуда не собирался уходить, его и так всё устраивало.
Можно было собрать вещи и уйти, но этот вариант Вика сразу отбросила – она вдоволь насмотрелась на бабушку, которая одна поднимала детей, и на мать, которая мыкалась по мужикам. Сама Вика себе такого не хотела. В голове почему-то заиграла песня: «Ах, черёмуха белая, сколько бед ты наделала…»
Под черёмухой они впервые поцеловались.
Вика поступила иначе: сказала Максиму, что едет к сестре, а сама поехала знакомиться с Ульяной, благо адрес нашёлся в одном из их сообщений.
– Ну, здравствуй, – сказала Вика. – Любовница моего мужа.
Ульяна побледнела. Потом заплакала – некрасиво, сразу, как плачут, когда рушится всё. Мальчик убежал в комнату. Ульяна села на пол в прихожей, прямо на коврик с вытертым ворсом, и говорила, что ничего не знала, что он сказал, будто в разводе, и что она любит его больше жизни.
Вика сразу её узнала. Ульяна сильно изменилась, но глаза были всё те же – девочка из параллельного класса, которая однажды вступилась за Вику, когда местная королева школы, Ленка Ковалёва, с подружками решили «проучить» Вику, приревновав к ней своего парня. Было это в девятом классе, на дискотеке в актовом зале, где из колонок хрипел «Ласковый май». Вика тогда набралась смелости и пригласила Славика из десятого на танец – он один на всю школу носил настоящие джинсы и вообще никого не боялся, даже директора школы Владимира Фёдоровича.
После дискотеки Вику затащили за гаражи, повалили на холодный асфальт, покрытый плевками и окурками. Ленка держала её за волосы, а две другие пинали. Потом прикурили сигарету и поднесли к лицу.
– Будешь знать, как чужих парней уводить, – прорычала Ленка.
И в этот момент одна из девчонок, Ульяна, сказала:
– Э, ну это уже слишком, шрам же на лице останется.
– Зато на всю жизнь запомнит, – цыкнула Ленка и направила сигарету в лицо Вике.
Ульяна резко вытянула руку и сбила окурок. Тогда девчонки уже накинулись на неё. А когда Ленка со своей подругой ушли, Ульяна села на корточки рядом с Викой, вытерла ей лицо снегом и сказала:
– Не реви. Сама виновата – тоже мне вздумала на парня Ленки зариться.
Теперь вот Ульяна сама на чужого мужа позарилась, хотя и уверяла, что ничего не знала. Но как тут можно не знать?
Потом они сидели за столом и пили вино из хрустальных стаканов. Мальчик сначала прятался в комнате, потом осмелел и вышел, сел рядом с матерью, уставился на Вику. Вика посмотрела на его подбородок – упрямый, отцовский – и почувствовала, как что-то в груди сжалось и не отпускает.
– Как его зовут? – спросила она.
– Максим, – тихо сказала Ульяна. – В честь его отца.
– Он тебе про меня рассказывал? – спросила Вика.
– Говорил, что ты… сложный человек. Что вы давно чужие. Что ты его не понимаешь.
Вика усмехнулась. Она вспомнила, как они с мужем ещё в самом начале, в общежитии, лежали на продавленном диване, и он читал ей вслух «Маленького принца» – до конца, до последней строчки, до «Он вернулся к своей розе». Она тогда плакала, а он вытирал ей слёзы и говорил: «Ты моя роза. Единственная». А потом родилась дочь, потом пошли вахты, и они уже не читали друг другу, а просто смотрели телевизор.
– Давай не будем его делить, – предложила Вика. – Пусть остаётся как есть. Месяц – у тебя, месяц – у меня. Дети не должны потерять отца.
Ульяна посмотрела на неё красными глазами и кивнула. Потом сказала:
– А ты не сердишься на меня?
Вика долго молчала. Потом ответила:
– На сердитых воду возят. Не говори ему ничего, ладно?
Она встала, надела куртку. У двери обернулась. Мальчик всё ещё смотрел на неё – испуганно и упрямо. Вика подошла к нему, присела на корточки.
– Ты папу ждёшь? – спросила она.
Он кивнул.
– Он приедет, – сказала Вика. – Обязательно приедет.
***
– Я не понимаю тебя, – сказала дочь, выслушав её рассказ. – Ты хочешь, чтобы я сидела с ними за одним столом и делала вид, будто всё нормально?
– Не нужно делать вид, – устало сказала Вика. – Но познакомиться вам придётся. Он твой брат.
– Никакой он мне не брат!
– Брат. Не будь как ребёнок.
– Как ты могла это терпеть?
Вика отвела глаза.
Ах, черёмуха белая, сколько бед ты наделала…
– Любовь бывает разная, – сказала она наконец. – У каждого она своя.
– Это не любовь. Это ложь.
– И то, и другое, – Вика посмотрела на неё. – Он врал мне. Врал ей. Но мальчику он был отцом. Так же, как тебе. И если ты сейчас захлопнешь дверь перед этим мальчиком, ты накажешь не отца. Ты накажешь его и саму себя.
Дочь отвернулась к окну. За окном шёл дождь – мелкий, нудный, как в тот день, когда они хоронили бабушку. Вика помнила, как дочь тогда, семилетняя, спросила: «Мам, а бабушка теперь где?» И Вика ответила: «На небе». Дочь посмотрела наверх и сказала: «Там дождик. Ей холодно». Вика тогда заплакала. И сейчас, глядя на то, как она стоит – плечи напряжены, руки скрещены, – она снова почувствовала, что вот-вот заплачет. Но не заплакала.
– Ладно, – просипела дочь. – Ладно. Пусть приезжают…
На миг Вике показалось, что она слышит привычный запах «Саважа», которым неизменно душился муж. Показалось, что сейчас он войдёт на кухню и скажет:
– Чего вы, девки, приуныли? Нам ли печалиться?
И затянет песню про черёмуху. А они подхватят – сначала Вика, следом и дочь.
Но муж больше никогда не вернётся. Дождь стучит по стеклу, внутри пустота. Поскорее бы Ульяна приехала – она одна поймёт, что Вика сейчас чувствует…
