Раиса Егоровна позвонила в понедельник, в половине седьмого утра.
— Ниночка, ты только не расстраивайся.
Нина стояла у плиты с ковшиком в руке. Такие звонки всегда делали до семи, чтобы наверняка застать дома.
— До августа освободишь?
— Освобожу, — сказала Нина и выключила газ.
Десятая квартира за двадцать лет. Одиннадцатую надо было искать к августу.
В воскресенье она поехала к сестре, потому что дома разговаривать было не с кем.
— Ну а что ты хотела? — Люба накрыла заварочный чайник полотенцем. — Кто в девяностые своё не взял, тот потом всю жизнь по чужим углам и катается.
— Я не катаюсь. Я живу.
— В девятой квартире живёшь.
— В десятой.
— Тем более.
Люба разлила чай, подвинула сахарницу.
— Я тебе ещё когда говорила: не езди за своим Витей на север. Сиди на месте, работай, стой в очереди. Нет, поехала. Надбавки, длинный рубль.
— Мне было двадцать четыре.
— Голова-то на плечах была.
Нина не ответила. На севере она отработала четырнадцать лет в больнице при комбинате, вернулась в тридцать восемь с двумя сумками и с трудовой книжкой. Витя остался там, женился на женщине с двумя детьми. Детей у них с Ниной не вышло, и он говорил про это ровно один раз, зато так, что хватило до сих пор.
— И с квартирой маминой ты сама отказалась, — добавила Люба тише. — Никто тебя за язык не тянул.
Отказалась — громко сказано. Приватизировали без неё, потому что заявление никто не переслал за три тысячи километров, а мама по телефону сказала: потом разберёмся, дочка. Потом мамы не стало. Судиться с родной сестрой из-за двух комнат в пятиэтажке Нина не пошла. Прописка у неё так и осталась тут, формальная, с маминых времён.
— Толь! — крикнула Люба в коридор. — Иди сюда, Нинке жить негде.
Пришёл зять, в растянутой футболке, с телефоном в руке.
— Ипотеку бери, — сказал он с порога. — Сейчас программы всякие. Двадцать лет — и квартира твоя.
— Толя, мне пятьдесят три.
— Ну и что. До семидесяти трёх доживёшь.
— Спасибо, обнадёжил.
— А ты не ехидничай, — обиделся он. — Люди устраиваются, а ты жалуешься.
Нина не жаловалась. В процедурном кабинете у неё в день проходило по сорок человек, и каждый второй жаловался за неё.
Она встала, начала складывать чашки в раковину.
— В среду к тёте Клаве поеду, отгул взяла.
— Господи, ты ещё туда ездишь?
— Езжу.
— Она же всех отвадила! Она мне трубку бросила, я ей на восьмое марта звонила: «Я тебя не помню, не звони». Мне, племяннице! Она на скорую жалобу писала, ты знаешь? Сама вызвала и сама написала.
— Знаю.
— И зачем тебе это?
— Хлеб ей вожу, — сказала Нина. — Больше некому.
Клавдия Ивановна жила на Профсоюзной, в двухкомнатной, на пятом этаже без лифта. Восемьдесят шесть лет, ноги плохие, характер отличный. Она приходилась двоюродной сестрой Нининой матери и за свою жизнь успела поругаться со всеми: с племянниками, с соседями, с почтальоном, с участковым врачом.
Нина ездила к ней раз в месяц. С двумя пересадками, через весь город, потому что прямого автобуса туда не было никогда. И всегда с хлебом: тётка признавала только серый подовый кирпичик из пекарни на Володарского, остальное называла резиной и есть отказывалась.
— Чего явилась? — спросила она, открывая дверь на три цепочки.
— Здравствуйте, тёть Клав. Хлеб привезла.
— Клади на стол. И иди.
Нина разувалась, шла на кухню, ставила чайник. Через двадцать минут тётка уже сидела напротив и рассказывала, как в пятьдесят восьмом её не взяли в техникум из-за фамилии и как потом эта же фамилия ей сильно пригодилась, но об этом она говорить не будет.
— Ты мне вот что скажи. Ты зачем ездишь?
— В смысле?
— В прямом. Все перестали, а ты ездишь. Значит, чего-то хочешь.
— Хлеб вам привезти хочу.
— Не ври. Квартиру ждёшь?
— Тёть Клав, у вас не приватизировано даже.
— И не буду приватизировать! — Тётка стукнула ладонью по клеёнке. — Приватизируешь — придут, бумажку подсунут, распишешься не глядя, и поедешь в интернат. Я читала. Там целая статья была.
— Ваше дело.
— И ничего тебе не будет, учти. Ни-че-го.
— Окно вам помыть?
— Помой. Второе не трогай, оно с весны заклеено.
Так было девять лет. Спасибо тётка не сказала ни разу. Зато в феврале, когда Нина приехала с температурой, потому что обещала, Клавдия Ивановна молча достала из шкафа шерстяные носки, положила на стол и отвернулась к окну.
А один раз, в апреле, вдруг попросила:
— Дай-ка паспорт.
— Зачем?
— Перепишу. Мало ли, в больницу попаду, кому звонить будут? Не Любке же.
Нина дала. Тётка долго и криво переписывала данные в блокнот огрызком карандаша, шевеля губами на прописке. Потом спрятала блокнот в комод и захлопнула ящик.
— Всё, иди. Устала я от тебя.
Тёти Клавы не стало в сентябре, во сне. Позвонила соседка снизу: телефон Нины был приклеен скотчем к тёткиной двери с внутренней стороны, на случай чего.
Хоронили втроём: Нина, эта соседка и мужчина из собеса. У Любы поднялось давление. Артём, племянник, был на работе. Толик довёз венок до ворот и уехал, потому что машину нельзя оставлять.
Зато на девять дней собрались все.
— Ну что там с квартирой-то? — спросил Толик, не дожевав.
— Ничего. Не приватизирована.
— Как это ничего?
— Так. Прописана она была одна. В жилищном объяснили: наниматель умер, договор найма прекращается, квартира возвращается городу. Наследовать там нечего.
За столом стало тихо.
— Да ты что, серьёзно? — Артём отложил телефон. — А чего она не оформила?
— Боялась, что обманут.
— Вот же упрямая была, — вырвалось у Толика.
Через полчаса, когда перешли к чаю, он развеселился.
— Ну что, наследница. Отбился хлебушек?
— Толя, — сказала Люба.
— А что? Девять лет человек мотался. Я считаю, медаль положена. Или хотя бы батон.
Артём засмеялся. Настя, его жена, посмотрела в тарелку и улыбнулась уголком рта.
— Я не за квартиру ездила, — тихо сказала Нина.
— Ага, — кивнул Толик. — Все так говорят.
Из тёткиной квартиры Нина забрала чашку с отбитой ручкой, фотографию, где Клавдия Ивановна молодая стоит у Дворца культуры в белых босоножках, и те самые шерстяные носки. Остальное описали и вынесли чужие люди в перчатках.
Потом был год, из тех, которые потом никак не вспоминаются.
В мае Нина перебралась в одиннадцатую по счёту: двушку на первом этаже, разделённую хозяевами на «сдаётся комната, кухня общая». Сосед-вахтовик появлялся раз в полтора месяца и все эти разы варил пельмени в три часа ночи.
А в июне в поликлинике появилась Катя. Девятнадцать лет, санитарка, стриженая, тоненькая, с этой особенной привычкой ничего не просить и заранее на всё соглашаться. Полы мыла так, будто за ней проверяют. В обед всегда «уже поела», хотя было видно, что нет.
— Кать, иди сюда, — сказала Нина в первую же неделю. — У меня котлеты, я столько не съем.
— Спасибо, я не голодная.
— Ты не голодная, а я одна есть не люблю. Садись, делай одолжение.
Постепенно выяснилось, что Катя из детского дома в районе, что квартира ей положена и она в очереди сорок вторая, что очередь третий год стоит на месте. Что прописана она была в общежитии училища и после выпуска её оттуда сняли с учёта. И что снимает она койку у бабки Зои за восемь тысяч при зарплате в двадцать восемь, а бабка Зоя на ночь перекрывает горячую воду, потому что нечего.
— В колледж чего не идёшь? На вечернее.
— Да я бы пошла. Мне сначала на ставку надо, а кадровичка говорит: без регистрации не оформлю.
— Она не имеет права.
— Ну да, — Катя пожала плечами. — По закону не имеет. А по жизни у меня и полиса нормального нет, меня в поликлинике по прописке гоняют.
— Понятно.
— Да ладно, Нин Сергевна, нормально всё. Я не пропадаю.
В октябре позвонила Люба.
— Слушай, тут тебе письмо какое-то. Я в шкафу разбиралась, мы ремонт затеяли.
— Какое письмо?
— Конверт. С квитанциями лежало.
— Давно лежит?
Пауза.
— Ну… год где-то.
— Год?!
— А что я, каждую бумажку читать должна? — сразу завелась сестра. — Ты у меня прописана, тебе и приходит. Я думала, реклама. Там окошечко такое, как в рекламе.
Нина приехала через два часа. Конверт был вскрыт по краю, аккуратно.
— Ты открывала?
— Ну посмотрела. Там непонятно написано.
Извещение из нотариальной конторы. Открытие наследственного дела. Наследнику по завещанию. Дата — прошлый ноябрь.
Нина держала лист двумя руками, потому что одной он трясся.
— Ну чего там? — Люба вытянула шею.
— Завещание.
— Чьё?
— Тёти Клавы.
— Так у неё ничего не было! Квартира городу ушла, ты сама сказала.
— Квартира ушла. А комната нет.
— Какая комната?
— На Чапаева. В коммуналке.
Люба медленно села на табуретку.
— Так. Погоди.
Нотариус, спокойная женщина в очках на цепочке, выслушала без всякого удивления. Видно, ей такое приносили каждую неделю.
— Комната четырнадцать и шесть метра, — сказала она, глядя в бумаги. — Досталась вашей тёте по наследству от матери, право зарегистрировано, обременений нет. Дело мы открыли по заявлению управляющей компании, там долг по коммунальным услугам. Проверили реестр завещаний, нашли ваше, послали извещение по адресу, который указала ваша тётя.
— Оно год пролежало у сестры.
— Бывает. Срок вы пропустили, восстанавливается через суд. Основание есть: о завещании вы не знали. Наследников с правом на обязательную долю тут нет, спора я не вижу. Заявление, свидетель, месяца три.
— Какой свидетель?
— Тот, кто подтвердит, что письмо до вас не дошло. — Нотариус посмотрела поверх очков. — То есть ваша сестра.
Нина помолчала.
— А если бы я не пришла?
— Ещё год — и комнату признали бы выморочной. Отошла бы городу.
Нина взяла бумаги, поднялась и уже у двери спросила:
— Скажите, а завещание кто удостоверял?
— Я. — Нотариус чуть улыбнулась. — Я её помню. Она три раза переспросила, точно ли это навсегда и не могут ли потом переиграть.
Дата на завещании была апрельская. Тот самый апрель, когда тётка просила паспорт и шевелила губами над строчкой с пропиской.
Люба идти в суд отказалась наотрез.
— Я что, при судье буду признаваться, что год чужое письмо в шкафу продержала?
— Люб, оно не чужое. Оно моё.
— Всё равно позор.
— Тогда я комнату не получу.
— И что?
— И то, что я в августе опять переезжаю. Двенадцатый раз.
Сестра молчала минуту.
— Ладно. Только не думай, что мне это легко.
В суде она отвечала громко и с обидой, как будто судили её, и два раза сказала, что всегда помогала сестре чем могла. Юрист, который писал Нине заявление за восемь тысяч, потом сказал в коридоре: нормально, главное — факт установлен.
Решение вступило в силу в январе.
А в конце января родня приехала вся сразу.
— Нинуль, ну что ты одна-то решаешь, — Люба разулась и с интересом оглядела обои съёмной комнаты. — Тут по уму надо.
— По уму — это как?
— Толя, объясни.
Зять сел, положил телефон экраном вверх.
— Смотри. Комната в коммуналке — неликвид. Нормально её никто не купит.
— Значит, не буду продавать.
— Не перебивай. Продать надо, но грамотно. Мы Артёму в ипотеку добавляем, у него платёж падает, а он тебе помогает.
— Чем помогает?
— Деньгами. По возможности.
— По возможности, — повторила Нина.
— Тёть Нин, а лучше сдавай, — вступил Артём. — Центр, старый фонд, студентам уйдёт влёт. Пятнадцать тысяч возьмёшь спокойно. Ты живёшь, где живёшь, а деньги в семью.
— В какую семью?
— В общую, — мягко сказала Настя. — По-родственному просто.
— А ещё лучше — перепиши на меня, — Люба смотрела в сторону. — На всякий случай. Ты одинокая, мало ли что. Я потом завещаю обратно.
— Обратно кому? Мне?
— Не придирайся к словам.
— Я не придираюсь.
— Нин, я ради тебя в суде позорилась, — напомнила сестра. — Меня судья спрашивает, а я стою.
Нина посмотрела на них. Год назад эти же люди шутили про батон.
— Ты пойми, тебе пятьдесят четыре, ты в этом ничего не понимаешь, — продолжала Люба. — Тебя обманут.
— Меня один раз уже обманули. И не чужие.
— Это ты на что намекаешь?
— Ни на что. Вслух говорю.
— Так, спокойно, — Толик поднял ладони. — Без эмоций. Ты просто объясни: что ты с ней делать-то будешь, с комнатой этой?
Нина встала.
— Девять лет, — сказала она ровно. — Раз в месяц. Через весь город, с двумя пересадками, с хлебом в сумке, потому что другой она не ела. Сто восемь раз я к ней приехала. Вот столько эта комната стоит. У кого есть чек подороже — предъявите, я посмотрю.
Никто ничего не предъявил.
— Мы ж не отнимаем, — буркнул Толик через минуту. — Мы советуем.
— Спасибо. Насоветовались.
Комната оказалась хуже, чем она представляла.
Дом пятьдесят третьего года, второй этаж, потолки три двадцать, окно во двор, где росла старая липа. Четыре комнаты, в коридоре чужой велосипед, на кухне четыре стола. Обои отходили пластами, на потолке жёлтое пятно от давнего потопа, розетка одна и та висела на честном слове. Форточку не открывали лет двадцать.
— Клавдия-то? — Зинаида Фёдоровна, соседка из первой комнаты, восемьдесят лет, в халате и с кошкой на руках, разглядывала Нину с ног до головы. — Так она сюда не заходила сто лет. Ключ мне оставила: поливать, говорит, нечего, но пусть у тебя лежит.
— А почему не заходила?
— Так тут её мать умерла. Она с похорон ушла и больше не приходила. — Соседка перехватила кошку поудобнее. — Ты, значит, племянница?
— Двоюродная.
— Ага.
Зинаида Фёдоровна помолчала.
— А она мне говорила, что у неё племянница есть. Хлеб, говорит, возит. Каждый месяц.
— Говорила?
— Говорила. А я думала — врёт. Ну кто, думаю, к Клавдии поедет с её характером.
Нина стояла в чужом коридоре с ключом в кулаке и никак не могла проглотить комок.
Ремонт она начала в феврале, сама, потому что на бригаду денег не было.
Обои сдирались слоями, семь штук, один за другим. Под нижним нашлась газета шестьдесят первого года. Нина её отклеила, посмотрела на первую полосу и выбросила в мешок вместе с остальным.
Шпаклевала по вечерам после смены. К марту руки стали как наждак, спину прихватило так, что она сама себе поставила укол и сама себя за это отругала. Линолеум взяла остатком рулона за шесть тысяч, плиту нашла по объявлению за четыре, женщина переезжала и отдавала почти даром. Электрику сделал сосед из третьей комнаты, Женя, за три тысячи и коробку конфет, и сделал, к удивлению всего дома, аккуратно.
Катя явилась помогать на второй день, без приглашения.
— Я красить умею. Нас в детдоме заставляли забор.
— Тут не забор.
— Подоконник такой же.
Они красили до одиннадцати вечера, ели бутерброды прямо на полу, подстелив газету. Катя один раз засмеялась так громко, что Зинаида Фёдоровна постучала в стену — не сердито, а с интересом.
— Нин Сергевна, а вы не боитесь? — спросила Катя, разглядывая свежий потолок.
— Чего?
— Ну что оно всё не по-настоящему. Что придут и скажут: ошибочка вышла.
Нина посмотрела на неё внимательно. Спрашивала Катя не про комнату.
— Я первый месяц бумажку из папки доставала каждое утро. Перечитывала.
— И как?
— Не приснилось.
Переехала она в апреле. Вещей было три сумки и коробка с посудой, всё уместилось в одну ходку на соседской газели. Шторы сшила из двух старых тюлей. Фотографию с белыми босоножками повесила над столом.
Люба приехала посмотреть.
— Господи. Коммуналка.
— Проходи.
— Нин, ну ты в своём уме? В твои годы в коммуналку? Люди в другую сторону идут.
— Люб, мне пятьдесят четыре. Я тридцать лет ходила в другую сторону.
Она открыла дверь в комнату.
Там пахло краской и немного ванилью, потому что с утра пёкся пирог. Белые стены, чистое окно, за окном липа. Кровать, стол, два стула, полка с книгами, чашка с отбитой ручкой на подоконнике.
Люба постояла и как-то сдулась.
— Всё равно надо было продать. И добавить.
— К чему добавить? У меня накоплений на зубы и на похороны. Я не добавлю. Я просто останусь без комнаты и с деньгами, которых на квартиру не хватит. А деньги кончатся, они всегда кончаются.
— Сдавала бы хоть.
— А жила бы где?
— Как раньше.
— Как раньше я больше не хочу, — сказала Нина.
В мае бабка Зоя попала в больницу, и её дочь сразу выставила квартиру на продажу вместе со всеми, кто там жил.
Катя пришла на смену с рюкзаком и с лицом человека, который заранее решил не расстраиваться.
— Я у Лены в ординаторской пока. Она разрешила, три ночи.
— А потом?
— Найду. Всегда находилось.
Нина домыла руки, вытерла полотенцем.
— Поехали ко мне.
— Ой, нет, вы что.
— Кать. У меня четырнадцать метров, у тебя рюкзак. Разместимся.
— Я на две недели. Я правда на две недели.
Две недели растянулись до августа. Поставили раскладной диван, купили в прихожую второй шкаф, договорились про очередь в ванную. Зинаида Фёдоровна неожиданно полюбила Катю больше всех и стала оставлять ей на кухне блины под тарелкой.
В сентябре Нина взяла отгул, и они пошли в отдел по вопросам миграции.
Женщина в окошке посмотрела документы, потом поверх очков на обеих.
— Постоянную?
— Постоянную.
— Вы понимаете, что зарегистрированный жилец собственником не становится, доля у него не возникает? Но и выписать его потом без согласия только через суд.
— Понимаю, — сказала Нина. — Оформляйте.
Катя всю дорогу молчала, а на остановке отвернулась к расписанию.
— Ты чего?
— Ничего. Ветер.
— Ага. Сентябрь, плюс двадцать шесть, ветер.
Люба узнала через неделю.
— Ты прописала чужую девчонку?!
— Я прописала Катю.
— Да ты соображаешь вообще? Она тебя из комнаты выживет! Через год скажет, что ты ей должна, приведёт кого-нибудь — и всё, ты на улице! Пока не поздно, выписывай!
— Люб.
— Что?
— Ты сейчас про Катю говоришь или про нашу с тобой мамину квартиру?
В трубке стало тихо. Долго.
— Это разные вещи, — сказала наконец Люба.
— Конечно разные. Ты родная.
— Нина!
— Я не ругаюсь. Я первый раз за двадцать лет сказала вслух.
Сестра бросила трубку. Через месяц перезвонила насчёт огурцов, и про разговор ни одна не вспомнила.
Толик высказался отдельно, у подъезда.
— Ну ты даёшь. Чужому человеку жилплощадь.
— Толя, ей девятнадцать. Ей на ставку оформиться надо.
— Так это не твоя проблема.
— Не моя, — согласилась Нина. — Я тёте Клаве тоже не была проблемой. Она меня девять лет выгоняла и девять лет ставила чайник.
Толик сказал, что ему надо переставить машину.
Катю оформили на ставку в октябре, документы в колледж она подала на следующий год, на вечернее. Ходит теперь в белом халате, который ей велик, и страшно этим гордится. Зинаида Фёдоровна учит её варить холодец и ругает, что мало ест, хотя ест Катя теперь за двоих.
По воскресеньям Нина печёт пирог. И покупает серый подовый кирпичик в пекарне на Володарского, хотя ехать туда через весь город.
— Нин Сергевна, а он чем лучше-то? — Катя жевала и щурилась. — Хлеб как хлеб.
— Ничем не лучше.
— А чего тогда ездите?
— Привыкла, — сказала Нина.
Она отрезала ещё кусок и положила Кате на тарелку.
