— Значит, в четверг к двум, — говорил на кухне Валера. — Мужик проверенный, контора своя, всё за один день оформляет, без очередей и нервотрёпки.
— А Зое ты сказал? — спрашивала Люся.
— Вечером скажу. Чего там говорить, ей же легче будет.
Зоя в это время разувалась в сенях. Смена была на новостройке, третий подъезд, потолки под покраску, и она весь день простояла с поднятыми руками, поэтому вошла тихо — не потому что подслушивала, а потому что сил хлопать дверью уже не осталось.
— Легче мне от чего? — спросила она, заходя на кухню.
Валера не смутился. Он вообще редко смущался, это была его сильная сторона.
— О, сама пришла. Садись, разговор есть. Мы тут с Люсей подумали: надо дом на Артёма оформить.
— Зачем?
— Затем, что тебе пятьдесят пять, дом старый, а мальчику жениться. Случись что — он потом по судам набегается, доказывай, что не верблюд. А так всё чисто и без нервов. Ты как жила, так и живёшь, никто тебя не трогает, просто бумажка будет другая.
— Дарственную, значит.
— Ну зачем сразу такими словами, — поморщился брат. — Человек придёт, он всё объяснит культурно. В четверг к двум.
Зоя достала из холодильника кастрюлю, поставила на плиту и сказала, не оборачиваясь:
— В четверг не получится. В четверг у меня ремонт начинается.
— Какой ремонт?
— Капитальный.
На кухне сделалось так тихо, что стало слышно, как гудит холодильник. Люся посмотрела на мужа, Валера посмотрел на сестру, а Зоя размешивала макароны и думала, что сосиски надо было брать не эти, а те, по акции, в синей упаковке.
— Зой, ты чего, обиделась? — осторожно спросила Люся.
— Нет. Шиферу тридцать лет, проводке столько же. Я три года откладывала, теперь начинаю.
— Так ты сначала с семьёй посоветуйся, — прибавил голос Валера.
— Я посоветовалась. С кровельщиками.
Дом этот мать строила с отцом ещё в советские годы: шестьдесят восемь квадратов жилых плюс вторая половина, которую так и не довели до ума. Отца не стало рано, мать тянула сама, вторая половина стояла с голыми стенами и служила складом для банок, санок и всего, что жалко выбросить.
Двенадцать лет назад матери не стало. У нотариуса Валера тогда написал отказ от своей доли — и написал охотно, потому что у него была двушка на Северной, а Зоя последние четыре года жила с матерью, кормила, мыла, вызывала врача и ночевала на раскладушке. Валера тогда даже произнёс красивое: «Зойка заслужила, я по-родственному». Все родственники это слышали и одобрили.
А через год он приехал с Люсей, с Артёмом и с сумками.
— Зой, мы к тебе на полгодика. Я с автосервисом прогорел, долги, квартиру пришлось отдать. Встанем на ноги — съедем.
Артёму тогда было восемнадцать. Сейчас ему двадцать девять, и полгодика идут одиннадцатый год.
Зоя за эти годы ни разу не сказала им «съезжайте». Она вообще не умела так разговаривать. Муж у неё был давно и недолго, разошлись двадцать лет назад, детей не случилось, и Артём был единственный ребёнок, которого она в жизни таскала на закорках. Она приходила со смены, доставала из сумки то, что купила по дороге, и ставила в холодильник. Ужин чаще всего готовила Люся, за это Зоя ей была благодарна, а коммуналку платила сама, потому что «у вас Артём, ему на жизнь надо».
И вот мальчику надо было жениться, и дом понадобился на мальчика.
Ночью Зоя не спала. И крутилось в голове не то, что брат её обидел, а то, что на северном скате шифер уже крошится под руками, и если в этом году не поднять кровлю, то через год поднимать будет нечего.
На объекте Зоя работала в паре с Верой. Девять лет вместе, две тёрки, одно ведро, и разговоры такие, каких дома не бывает.
— Ну и что ты им ответила? — спросила Вера, когда Зоя рассказала про человека с документами.
— Что в четверг у меня ремонт начинается.
Вера опустила правило и посмотрела на неё.
— И всё?
— И всё.
— Зой, ты дура. Тебе надо было сказать: собирайте вещи и чтоб к выходным духу вашего не было. Мой бы такого родственника с крыльца спустил, и правильно бы сделал.
— Не могу я так, Вер. У меня язык не поворачивается. Я ему сорок лет бутерброды заворачивала.
— А ремонт ты можешь?
— Ремонт могу, — сказала Зоя. — Это я умею.
Они помолчали, потом Вера спросила по-деловому:
— Сколько у тебя отложено?
— Четыреста восемьдесят. Кровля выходит четыреста с копейками, если материал через фирму брать. Дальше по ходу, зарплата же идёт.
— Саныча зови. Он в сентябре свободен, у него объект сорвался.
— Я уже позвала.
Вера хмыкнула и взялась за правило.
— Слушай, а вот интересно. Ты три года копила на крышу и молчала. А они три года смотрели, как ты копишь, и думали, что ты на похороны.
— Вер.
— А что «Вер»? Я правду говорю.
В четверг бригада приехала без двадцати восемь.
Саныч, бригадир, сорок лет в деле, работал с Зоей на объектах и халтурил по выходным со своими мужиками. Она взяла материал через фирму по оптовой, отдала половину сразу, остальное частями — договорились по-людски, потому что все друг друга знали не первый год.
Валера вышел во двор в тот момент, когда с прицепа снимали пачки с профлистом.
— Так, мужики, стоп. Вы к кому?
— Доброе утро. Мы к хозяйке, — сказал Саныч. — Зоя Петровна, мы по графику.
— Хозяйка, допустим, спит ещё. А я тут вообще-то живу.
— Живите, — согласился Саныч. — Только из угловой всё вынести надо до девяти. Мы там потолок вскрываем, у вас перекрытие сыпаться будет.
— Какое перекрытие? Я никому ничего выносить не собираюсь!
Тут вышла Зоя, уже одетая, уже в своей рабочей куртке.
— Валер, это не требование, это технология. Пока вещи в комнате, туда никто не зайдёт. А зайдут не завтра, а сегодня, потому что до октября надо закрыть крышу.
В коридоре она повесила на гвоздик лист — большой, на таких у них на объектах вешают план работ. Печатала в конторе, и печатала с удовольствием. Там по числам было расписано: четверг и пятница — угловая, потолок и стропила; понедельник — большая комната; дальше средняя; после кровли полы; последняя — электрика. Внизу приписка от руки: «из комнаты вещи выносить накануне до 20:00».
Люся прочитала и пошла к мужу.
— Валер, она нас выживает.
— Она мне сестра, — сказал Валера с уверенностью человека, у которого есть сестра. — Побесится и перестанет.
Человек с документами приехал всё-таки в четверг, к двум.
Во дворе лежал поддон с материалом, на крыше стучали, из угловой выносили старьё, и по всему двору стояла та особенная пыль, которая садится ровным слоем на всё, включая приехавших.
Юрист оказался вежливый, немолодой, в чистых ботинках, и ботинки ему было жалко.
— Сергей Анатольевич, — представился он. — Мне сказали, тут вопрос по дому.
— Проходите, — сказала Зоя. — Только не к стене, там ведро.
Он посмотрел выписку, которую она принесла из комнаты, хмыкнул и сказал ровно две фразы, как говорят люди, которым за день такое надоедает:
— Дом на Зое Петровне. Валерий Петрович, вы у нотариуса от доли отказались, а отказ обратно не забирают, и прописка права собственности не даёт. Без желания собственника мне тут делать нечего.
— Так мы её уговорим, — бодро сказал Валера.
— Уговорите — позвоните, — ответил юрист и уехал, стараясь идти по доске.
Валера вернулся в дом чернее тучи.
— Ты специально это всё на четверг подгадала?
— Я в понедельник предупреждала, — сказала Зоя. — В четверг у меня ремонт.
Дальше дом стал жить по графику, и это оказалось смешнее, чем можно было ожидать.
Валера ходил за бригадой и руководил. Он объяснял кровельщикам, как правильно класть, потому что у кума на даче клали и «вот там мужики соображали». Он предлагал начать со средней комнаты, потому что «логичнее». Он один раз даже взял в руки шуруповёрт.
— Валерий Петрович, — сказал ему Саныч без всякого зла, — вы в смете есть?
— В какой смете?
— В той, которую я подписывал с Зоей Петровной. Вас там нет. Значит, отдыхайте, у нас всё по листочку.
На второй неделе Валера пригрозил участковым.
— Вы тут с семи утра грохочете, у меня давление.
— В семь сорок, — уточнил Саныч. — И заканчиваем в шесть. Вызывайте, Валерий Петрович, мы подождём, только вы нам простой оплатите.
— Какой ещё простой?
— Наш. У нас смета и сроки.
Участковый, разумеется, не приехал, у него и без Валериной крыши дел хватало. Зато Валера завёл привычку звонить родне по громкой связи прямо на кухне, чтобы слышали все.
— Да я ей говорю: Зоя, ты же нас без ножа режешь. А она мне: график. Представляешь? Родному брату — график!
Зоя в это время мыла руки после смены и думала, что надо докупить два мешка смеси.
Люся спрятала ковёр. Тот самый, который стелили в большой комнате по праздникам, купленный ещё когда Артём в школу пошёл. Она свернула его в рулон и поставила на веранду, за старый шкаф, в кучу того, что и так шло на выброс, — решила, что там его точно не тронут и пылью не засыплет.
Веранду разбирали в среду.
— Люсь, ты чего кричишь? — спрашивал Саныч, когда она бежала к контейнеру.
— Ковёр! Ковёр где?!
— Так там всё старьё стояло. Мы всё старьё и вынесли.
— Он почти новый!
— Он лет пятнадцать как новый, — сказала Зоя, подходя. — Люсь, сколько он стоил — я отдам, только не сегодня, сегодня у меня за доборы платёж.
— Да при чём тут деньги! — Люся махнула рукой и ушла в дом, и вечером Валера рассказывал всем, кто звонил, что сестра выбросила на помойку их имущество.
А Артём три недели кочевал с матрасом. Матрас был хороший, ортопедический, мать покупала. Из угловой он переехал в большую, из большой в среднюю, из средней в кухню, потому что в средней меняли проводку.
— Тёть Зой, а можно я в угловой заночую? Там вроде уже всё.
— Ночуй. Только в пятницу съезжай, в пятницу там полы.
— У нас как в общежитии, — жаловался он.
— Ага, — соглашалась Зоя. — Только в общежитии кормят хуже.
Артём, если честно, единственный в этом доме брал в руки лопату. Он таскал с мужиками мусор, подавал, и пару раз приезжал в субботу с работы и сразу шёл на крышу, потому что Саныч сказал: «парень толковый, руки не из плеч растут».
Родня приходила смотреть.
Первой пришла тётя Рая, мамина двоюродная сестра, которая считала своим долгом знать всё и всех.
— Зой, батюшки, ты чего тут развернула?
— Крышу перекрываю, тёть Рай. Осторожно, тут гвозди.
— А деньги-то где взяла? — тётя Рая понизила голос до заговорщицкого. — Ты дом продавать собралась?
— Работаю я, — сказала Зоя. — Двадцать восемь лет со шпателем. У меня смена, у меня зарплата и материал по оптовой.
— Так все работают.
— Значит, я особенно удачно, — ответила Зоя и понесла ведро.
Пришла двоюродная Надя, походила, поохала, потрогала новые стропила и спросила главное:
— А Валеру ты куда денешь?
— Никуда. Валера в средней. По графику он седьмого.
— Как это — по графику? Он тебе брат!
— Он мне брат, — согласилась Зоя. — Поэтому и по графику, а не как попало.
Надя ушла в некотором недоумении и по дороге домой позвонила ещё троим, и через два дня по родне гуляла новость, что Зойка сошла с ума и разносит материнский дом.
Про веранду Зоя думала два дня.
— Зой Петровна, — сказал ей Саныч честно, как говорят своим, — веранду надо сносить. Мы на неё стропила не заведём. Там низ гнилой, она держится на честном слове и на трёх гвоздях. Либо сносим и поднимаем нормально, либо я тебе латаю старое ещё на три года, и через три года ты платишь всё заново.
Веранду строил отец. На веранде мать по осени перебирала яблоки и закатывала банки, там стоял стол, за которым ели летом, и на притолоке были карандашные чёрточки — Артём в семь лет, Артём в девять.
— Мать бы тебе этого не простила, — сказал Валера, когда узнал. — Ты понимаешь вообще, что ты ломаешь?
— Мать бы шифер не простила, — ответила Зоя. — Она мне сама говорила: Зойка, крыша течёт, ты уж как-нибудь.
Притолоку с чёрточками она попросила отпилить и убрать в сарай. Потом сказала:
— Саныч, ломайте.
И ушла на смену, потому что на объекте ждали, и в тот день она работала молча, и напарница подумала, что Зоя заболела.
Электрик Дима приехал в конце месяца, полдня лазил, потом позвал Зою и Валеру заодно.
— Смотрите. Алюминий, тридцать лет, скрутки в распаечных, изоляция сыплется. Вам, считайте, повезло. Меняем всё, автоматы поставлю нормальные, и на кухню отдельную линию.
— А стиралку когда можно будет включить? — спросила Люся.
— В среду.
— А то у нас как обогреватель включишь вместе со стиралкой, так сразу темнота, — пожаловалась она.
— Так я вам про что и говорю, — спокойно сказал Дима и полез обратно.
Вечером Люся сидела на кухне и вдруг сказала Зое:
— Слушай, а ведь удобно будет.
— Будет.
— Валера говорит, ты нас со свету сживаешь.
— Люсь, — Зоя вытерла руки, — я за полгода в пыли живу так же, как ты. Мне пятьдесят пять, и я после смены ещё дома в респираторе хожу. Если б я вас сживала, я бы это как-то приятнее для себя сделала.
Люся помолчала и пошла вешать бельё.
Дверь привезли в субботу.
Старая была деревянная, отцовская, с накладным замком, который открывался, если дёрнуть на себя и приподнять. Новую Зоя выбирала долго и взяла хорошую, металлическую, с нормальным замком, пятьдесят две тысячи с установкой, и это был последний крупный платёж в её тетрадке.
Монтажники сняли старую коробку, во дворе стоял грохот, калитка была настежь — заносили и выносили. Народу было полно: Саныч с подсобником, Артём, Люся, соседка Нина Ивановна через забор, которая пришла «посмотреть, какую поставили».
И вот в эту калитку зашёл парень лет двадцати шести, в куртке, с борсеткой.
— Здравствуйте. А Валерий Петрович тут живёт?
— Я жена, — сказала Люся. — Вы по какому вопросу?
— Я за квартиру. — Парень слегка растерялся от количества людей. — Он сказал, в этот раз наличными привезти, карту перевыпускает. Сиреневая, четырнадцать, к трём. Меня Слава зовут.
— За какую квартиру? — переспросила Люся.
— За двушку. Северная, девять, четвёртый этаж. Я там четвёртый год с женой живу.
Монтажник в этот момент примерял коробку и стучал молотком, и было очень слышно, как он стучит.
— Северная, девять, — повторила Люся.
— Ну да. Двадцать две тысячи плюс свет и вода по счётчикам.
Из-за дома вышел Валера. Он шёл быстро, и первое, что он сказал, было:
— Слав, ты чего сюда припёрся? Я же сказал — у магазина.
— Вы сказали — Сиреневая, четырнадцать, — растерялся Слава.
Дальше во дворе минуты полторы никто ничего не говорил, кроме монтажника, который спросил, будем ли мы пену задувать сегодня или как.
— Будем, — сказала Зоя. — Ставьте дверь.
— Валера. — Люся говорила ровно, и от этого было хуже, чем если бы кричала. — Ты квартиру продал одиннадцать лет назад. Ты мне бумаги показывал.
— Люсь, не при людях.
— При людях. Тут все свои, а монтажники подождут, им почасовая.
— Я её не продал, — сказал Валера. — Я сказал, что продал.
— То есть одиннадцать лет ты её сдаёшь.
— Да что вы все на меня набросились! Я её сдавал и деньги в дело вкладывал!
— В какое дело, пап? — спросил Артём.
— Не твоё!
— Моё. — Артём подошёл ближе. — Мне двадцать девять. Я вырос в проходной комнате у тётки. Я три недели с матрасом по дому хожу и думаю, что это временно. Мы что, одиннадцать лет копили?
— Я откладывал.
— Куда? — спросила Люся. — Валер, куда ты откладывал? Ты машину два года назад пригнал и сказал, что выгодно попалась. Гараж на Заречной чей?
— Мой гараж.
— Двадцать две тысячи в месяц, — сказала Люся, и было видно, что она считает вслух и сама себе не верит. — Двенадцать месяцев. Одиннадцать лет. Валера, это сколько?
— Я в первые годы меньше платил, — подал голос Слава. — Двенадцать. Потом поднимал потихоньку.
— Спасибо, Слава.
— Пожалуйста, — убито сказал Слава.
Зоя подошла к нему и сказала тихо:
— Молодой человек, вы деньги пока не отдавайте. Уберите обратно. Разберутся между собой — тогда отдадите.
И пошла показывать монтажникам, где у неё щиток, чтобы не зацепили новый кабель.
Ключей от новой двери было два.
Один Зоя положила в карман куртки, второй в тот же вечер отнесла через забор Нине Ивановне.
— Нин, держи. Я на смене с семи, а бригада приезжает без двадцати восемь. Пусти их, если что.
— Пущу, конечно. — Нина Ивановна подержала ключ в руке. — Зой, а брату?
— Закажу ещё, как определятся, где живут.
Валера пришёл вечером в кухню и сказал:
— Значит, вот так, да? Замки поменяла?
— Дверь поменяла, — сказала Зоя. — Старая на соплях висела, любой подросток открывал. Замки новые идут в комплекте.
— Ты меня из родительского дома выставляешь.
— Валер. — Зоя села напротив и говорила спокойно, потому что после смены на другое сил не было. — Ты одиннадцать лет назад у нотариуса отказался. Ты одиннадцать лет живёшь в моём доме и одиннадцать лет получаешь со своей квартиры. Я тебя не выставляю. Я тебе даже ничего не припоминаю. Я крышу перекрываю.
— А по-человечески нельзя было?
— По-человечески — это как?
Он подумал и предложил:
— Хорошо. Давай тогда так. Дом продаём, деньги делим пополам, и никто ни на кого не в обиде. Я тебе даже помогу с покупателями, у меня знакомый риелтор.
— На каком основании пополам?
— На родственном, Зой! Мы с тобой в этом доме росли.
— А двушку на Северной тоже пополам?
— Ты чего, это моё! Я за неё платил!
— Вот и я примерно про то же, — сказала Зоя и пошла снимать плёнку с плинтусов.
Собирались они две недели. На третий день Люся зашла к ней в комнату и остановилась в дверях.
— Зой, а ты все эти годы коммуналку одна платила?
— Одна.
— А почему не говорила?
— Говорила. Один раз, лет восемь назад. Валера сказал, что у вас Артём и ему на жизнь надо. Я и не стала больше.
Люся постояла, посчитала что-то про себя и вышла, ничего не ответив.
Славе дали срок съехать, и он съехал куда-то на Заводскую, к матери жены, и Зое было перед ним неудобно, хотя она к этому никакого отношения не имела.
Люся уехала последней. На пороге постояла и сказала:
— Зой, ты извини за ковёр.
— Да бог с ним, с ковром.
— Я не про ковёр, — сказала Люся и пошла к машине.
Через неделю позвонила тётя Рая.
— Зоя, я тебе как старшая скажу: так с роднёй не поступают. Валера мне всё рассказал. Ты его ремонтом из дома выжила. Ему шестьдесят скоро, а он с чемоданами по улице.
— Ремонтом, — согласилась Зоя. — Капитальным.
— Вот и я говорю!
— Тёть Рай, а он вам сказал, куда переехал?
— На Северную, в свою квартиру.
— Ага. Вы у него спросите, чья она была одиннадцать лет назад.
Тётя Рая помолчала, посопела и сказала, что перезвонит. Перезвонила она через день, но разговор был уже совсем другой, и в конце она сказала: «Ну, Зойка, крышу-то хоть доделала?»
Крышу доделали к концу октября. Потом полы, потом электрика, потом штукатурка — вот тут Зоя уже никого не нанимала, потому что штукатурка это её работа и её удовольствие, и она две недели отпуска потратила на вторую половину дома, ту самую, которая тридцать лет стояла складом.
На месте веранды сделали крыльцо и отдельный вход. Внутри вышло две комнаты, кухня и санузел — небольшой, но нормальный.
Нина Ивановна привела девчонок.
— Зой, тут из больницы через дорогу две медсестрички, им жильё надо. Они сейчас у чёрта на куличках снимают и на смену через полгорода едут.
Девчонок звали Катя и Оля, одной двадцать четыре, другой под тридцать. Ходили по свежей штукатурке и осторожно спрашивали, сколько.
— Восемнадцать и по счётчикам, — сказала Зоя.
— А можно мы кота?
— Кота можно. Ковры не стелите, у меня полы новые.
Они заехали в ноябре и оказались тихие, только смены у них были сутками, и Зоя первое время просыпалась, когда хлопала дверь во второй половине. Потом привыкла.
Артём приезжает по субботам. Помогает — то доски убрать, то сарай разобрать, а один раз сам, без разговоров, поменял кран на кухне.
— Мать с отцом как? — спросила Зоя.
— Живут. Не разговаривают почти. Мать теперь сама квитанции проверяет и за квартирантов денег больше не просит, потому что квартирантов нет, они сами там.
— А ты?
— А я комнату снял на Заводской. Тёть Зой, ты не думай, я не в обиде.
— Я и не думаю.
Он походил по двору, посмотрел на новую кровлю, на крыльцо, которого раньше не было, и сказал:
— У вас теперь как в гостинице.
— Как в доме, — поправила Зоя.
Полгода она прожила в пыли, в респираторе после смены, с ведром в коридоре и с листком на гвоздике. Спина к весне болела так, что она мазалась на ночь и говорила себе, что это временное.
— Тёть Зой, — сказал Артём уже в калитке. — Веранду жалко?
— Жалко, — сказала Зоя. — Только по-другому крышу было не поднять.
