Руки у Валентины Сергеевны были рабочие: правый указательный палец с плоской подушечкой от наперстка, ногти коротко, под ногтями вечно книжный клей, а на тыльной стороне ладони тонкий белый шрам ещё с девяностых, когда резала картон под обложки. Ноги к вечеру становились чужими. Она надевала на работу туфли на размер больше и всё равно к пяти часам переобувалась в тапки, а обувь ставила под стол, чтобы студенты не видели.
В шестьдесят один год у неё было две работы и один сын.
Вставала она в пять. Не потому, что хотела, а потому, что за утро надо было успеть подшить два школьных брюк, которые обещала соседке к восьми. В семь сорок она уже открывала библиотеку техникума, выдавала учебники по сопромату, клеила корешки, писала объяснительные, почему в фонде не хватает двенадцати экземпляров. В пять уходила, шла пешком двадцать минут, потому что на автобусе сорок рублей туда и сорок обратно, а это за месяц почти две тысячи. Дома садилась к машинке и строчила до полуночи. По субботам подменяла на вахте в общежитии: тысяча пятьсот за сутки, и можно сидеть.
Зубы она не поставила. Два сверху слева, и жевала на правую сторону уже четвёртый год. Врач сказал про ноги коротко и спокойно:
— Валентина Сергеевна, тянуть дальше некуда, надо ложиться и делать. Две недели, и забудете.
Она записалась на октябрь. Потом перенесла на февраль. Потом вообще перестала записываться, потому что в феврале Артёму понадобились деньги.
Обручальное кольцо она продала в четырнадцатом году, взяли за одиннадцать тысяч, и на эти одиннадцать тысяч наняли сыну репетитора по математике. Пальто она носила пятнадцатый год, тёмно-синее, с воротником, который уже дважды перелицовывала сама.
Муж ушёл, когда Артёму было четырнадцать. Ушёл без скандала, аккуратно, оставив на столе записку в четыре строки и две тысячи рублей. Валентина тогда стояла в коридоре с этой запиской и сказала вслух, сама себе, в пустую квартиру:
— Ни в чём мой мальчик нуждаться не будет.
Двадцать лет она эту фразу отрабатывала.
— Валь, ты как батарейка, которую забыли выключить, — говорила ей Нина Афанасьевна, напарница по библиотеке, женщина крупная и прямая. — Тебе шестьдесят один. Ты когда в отпуске была?
— В девятнадцатом. К сестре в Саратов ездила на четыре дня.
— Четыре дня. А сын твой чем занят?
— Ищет себя.
— Тридцать четыре года ищет. Не нашёл?
— Нина, ну что ты начинаешь.
— А то, что он у тебя ищет себя на твою зарплату. Ты вчера опять до ночи строчила, у тебя глаза как у рыбы на прилавке.
Артём приехал в четверг вечером, как приезжал обычно: без звонка, с пустыми руками, в хорошей куртке. Куртку эту она ему покупала в рассрочку, десять платежей по четыре двести.
— Мам, привет. Есть что поесть?
— Макароны есть, котлеты в холодильнике. Разогрей себе.
Он ел, а она сидела напротив и смотрела, как он ест, и ей это нравилось. Вот в чём была вся беда: ей это нравилось.
— Мам, тут такое дело, — сказал он, отодвинув тарелку. — Мне двадцать пять нужно.
— Тысяч?
— Ну не рублей же.
— Артём, у меня нет.
— У тебя всегда нет, а потом находится. Мам, это последний раз, честно. Я с человеком договорился, там тема хорошая, через месяц отдам с процентами.
— Какая тема?
— Ну тебе объяснять бесполезно, ты же библиотекарь.
Она дала восемнадцать. Больше не было. Отдала с карты, куда шли деньги за подшив, и в этот месяц не купила лекарство для ног, а взяла то, что подешевле, в зелёной коробочке, которое почти не помогало.
Первый звонок был семнадцатого апреля, в двадцать минут одиннадцатого. Она как раз выдавала группе С-31 методички.
— Валентина Сергеевна Крапивина? — спросил мужчина. Голос был ровный, вежливый, будто из банка.
— Да, слушаю.
— Валентина Сергеевна, по задолженности вашего сына Крапивина Артёма Игоревича. Сумма на сегодня двадцать восемь тысяч четыреста. Когда будете оплачивать?
Она стояла с методичкой в руке, а перед ней восемь студентов ждали своей очереди.
— Извините, а вы кто?
— Я представитель компании. Вы указаны в заявке. Валентина Сергеевна, давайте по-хорошему: вы же не хотите, чтобы это переросло в неприятности.
— Я ничего не брала.
— Я не говорю, что вы брали. Я говорю, что вы указаны.
Она положила трубку и сказала студентам не то, что собиралась:
— Так, кто следующий. Фамилия, группа.
Второй звонок был через два часа, из другой конторы. Третий — на следующий день в восемь утра, когда она ещё шла на работу. К концу недели телефон звонил по шесть-семь раз в день, и звонили не только ей.
— Валя, — сказала Нина Афанасьевна, — тут на общий номер библиотеки мужик звонил. Спрашивал тебя. Сказал, если Крапивина не выйдет на связь, они приедут по месту работы описывать имущество. Я ему говорю: милый, у нас имущество — стеллажи семьдесят восьмого года, приезжай, забирай.
— И что он?
— Хамить начал. Валя, что происходит?
— Артём кредитов набрал.
— Сколько?
— Не знаю.
— Как не знаешь? Ты мать или кто?
— Нина, я правда не знаю.
Дальше стало хуже, потому что звонить начали на кафедру, в учебную часть и в приёмную. Секретарь Людочка, девочка двадцати трёх лет, зашла в библиотеку с очень деликатным лицом.
— Валентина Сергеевна, вас Оксана Владимировна просит зайти. На разговор.
Заведующая учебной частью Оксана Владимировна разговаривала с ней двадцать минут, и все двадцать минут Валентина Сергеевна стояла, хотя ей предложили сесть.
— Валентина Сергеевна, я всё понимаю. Но у нас сегодня звонок приняла Люда, и ей сказали такое, что она полчаса потом ходила красная. Это учебное заведение. У нас дети.
— Оксана Владимировна, я не должница. Это сын.
— Я вам верю. Но звонят сюда, а не сыну. Разберитесь как-то, пожалуйста. Мне не нужен разговор с директором на эту тему.
— Я разберусь.
— И вот ещё. Не обижайтесь. У вас же общий стол с Ниной Афанасьевной и с этими двумя девочками из читального. Они слышат.
Она вышла в коридор, где стояли пацаны с первого курса, и один из них, проходя, негромко сказал другому: «Это которой коллекторы звонят». Не зло сказал. Просто как факт. Так и разносится.
В субботу тётя Валя с третьего этажа перехватила её у почтовых ящиков.
— Валентин, ты в подъезде-то видела?
— Что видела?
— Ну на стене, между вторым и третьим. Написали.
Написали чёрным маркером: фамилию, номер квартиры и три слова про то, что здесь живёт должница. Буквы кривые, с ошибкой. Ниже, помельче, номер её телефона.
— Я Кольке своему сказала, он краску возьмёт и закрасит, — тётя Валя говорила громко, как всегда, и на этот раз Валентина Сергеевна впервые в жизни пожалела, что у соседки такой голос. — Ты не переживай, у нас же все знают, что ты не такая. Но в тридцать восьмой квартире Раиса уже спрашивала, правда ли тебя за долги описывают.
Тогда она села на подоконник между этажами, прямо в пальто, и сидела там минут пятнадцать, пока не пришла в себя. Потом поднялась, вошла в квартиру, положила сумку и стала звонить по номерам, которые высветились у неё за неделю.
Разговаривали с ней разно. Один парень откровенно послал. Второй, наоборот, оказался терпеливый и всё объяснил.
— Женщина, смотрите. Вы у нас в заявке как контактное лицо. Заёмщик указал: мать, такой-то номер. Мы обязаны прозванивать контакты.
— А адрес мой откуда?
— И адрес он указал. Как адрес фактического проживания.
— А паспорт?
— Какой паспорт?
— Мой. Мне из другой конторы сказали, что у них моя копия.
Он помолчал, пощёлкал чем-то.
— У нас в приложении есть фотография страницы паспорта на имя Крапивиной. Загружена с его аккаунта.
К вечеру картина сложилась. Шесть займов. Четыре конторы. Тело — сто десять тысяч, а с процентами, штрафами и какими-то «услугами информирования» вышло к двумстам шестидесяти. Везде её номер. В трёх местах — её адрес. В двух — фотографии её паспорта, тех самых страниц, которые она сама однажды сфотографировала и отправила сыну, когда он оформлял ей льготу на проезд. Он тогда сказал: «Мам, скинь паспорт, я сделаю, тебе не надо в очередях стоять». И сделал. И льготу тоже сделал.
Артём приехал в воскресенье, потому что она позвонила и сказала два слова: приезжай сегодня.
— Ну чего ты панику развела, — сказал он с порога. — Я всё знаю, они звонят, это нормально, они всем звонят.
— Мне на работу звонят. Мне в отдел звонят. Начальница меня вызывала.
— Ну и что? Уволят тебя, что ли, из твоей библиотеки? Кому она нужна.
— Артём.
— Мам, ну я же отдам. Ты чего, правда думаешь, что я не отдам? Там проценты вообще незаконные, я читал, их через суд списывают. Пусть судятся, я только рад буду.
— Ты рад будешь. А я в подъезде своём читаю про себя на стене.
— Так это школьники, наверное. Какие коллекторы будут маркером писать.
— Там мой номер телефона был. Школьники его откуда знают?
Он сел, расставив ноги, и стал объяснять ей, как устроена жизнь. Он всегда так объяснял, с самого класса девятого: медленно, с расстановкой, как взрослый ребёнку.
— Мам, ты не понимаешь. Первый займ я взял на нормальное дело, я хотел выкупить партию, там маржа была сорок процентов. Потом человек кинул. Я взял второй, чтобы первый закрыть. Ну и пошло. Это не потому, что я лох, это потому, что система так работает.
— Зачем ты мой паспорт им отдал?
— Не отдавал я его никому. Он у меня в телефоне лежал, и я его прикрепил, потому что у них там проверка, без контактного лица не одобряют. Мам, это формальность. Ты же не поручитель, тебе ничего не будет.
— Мне уже есть.
— Ну прости, — сказал он, и это было почти искренне. — Мам, слушай. Там по двум конторам совсем горит. Если закрыть сто двадцать, всё остальное я сам вытяну, реально. Ты же не хочешь, чтобы меня посадили.
— Тебя не посадят за займы.
— Ты откуда знаешь? У них там служба безопасности, бывшие, всё такое.
— Артём, я всю жизнь работаю в техникуме, но я не дура.
— Ну вот, началось.
Он ушёл, хлопнув дверью не сильно, а так, обиженно. Валентина Сергеевна осталась и в понедельник на работу не пошла. Взяла три дня за свой счёт. Потом ещё два.
Неделю она не выходила из квартиры. За хлебом и молоком спускалась тётя Валя, потому что Валентина Сергеевна не могла заставить себя пройти лестничный марш, где между вторым и третьим этажом ещё проступало под краской её имя. Телефон она перевела в беззвучный и держала экраном вниз. На третий день позвонила Нина Афанасьевна, и Валентина Сергеевна взяла трубку только потому, что подумала: вдруг что-то на работе.
— Ты живая?
— Живая.
— Ты почему не выходишь?
— Нина, мне стыдно.
— Тебе? — Нина Афанасьевна выдохнула в трубку так, что стало слышно. — Валь. Тебе стыдно за то, что твой взрослый мужик записал тебя должницей, а тебе стыдно. Ты себя слышишь?
— Меня в моём подъезде обсуждают.
— Тебя не обсуждают, а жалеют. Это, между нами, обиднее, но по-другому.
— Спасибо, утешила.
— Я не утешать звоню. Я звоню сказать: Ленка, племянница моя, в юрконсультации работает, приёмные часы во вторник и четверг, там бесплатно принимают по таким делам. Я записала тебя на четверг, на одиннадцать. Не пойдёшь — я сама приду и за руку отведу, ты меня знаешь.
Она пошла. Молодой юрист, лет тридцати, слушал её без всякого выражения, что-то отмечал и в конце сказал ровно, спокойно, как врач:
— Валентина Сергеевна, по существу так. Вы не заёмщик и не поручитель, отвечать по этим долгам вы не должны, а свои данные вы им не передавали и согласия не давали, значит, согласие нужно отозвать письменно, и после этого их обращения к вам незаконны, есть куда жаловаться. По паспорту отдельно: если его страницы приложили к заявкам без вашего ведома, это заявление в полицию, и заявление нужно писать, даже если вам его будет жалко. Номер телефона имеет смысл сменить, но сначала бумаги, иначе это просто прятки.
— А сыну что будет?
— Сыну будут долги. Это, вообще говоря, нормально: он их брал.
Она сделала всё по порядку, и это заняло две недели. Написала в четыре конторы, отнесла заявление в отдел, где немолодой участковый прочитал и уточнил только одно: «Сын родной?» — «Родной». — «Понятно». Потом сменила номер, и первый день без звонков показался ей странно тихим.
А ещё она достала из шкафа тетрадь.
Тетрадь была обычная, в клетку, сорок восемь листов, обёрнутая в остатки самоклеящейся плёнки, какой в библиотеке оборачивают учебники. Валентина Сергеевна начала её в тот год, когда ушёл муж, и начала не для скандала, а потому что боялась не свести концы: записывала, сколько и на что уходит на сына. Так и вела двадцать лет, по привычке, мелким библиотечным почерком, с датами.
Артём пришёл сам, через неделю после смены номера, потому что не смог дозвониться и решил, что она заболела. Вошёл в кухню, посмотрел на стол, где лежала тетрадь и калькулятор.
— Ты чего, инвентаризацию делаешь?
— Садись. Я тебе почитаю.
— Мам, у меня времени нет.
— Есть у тебя время. Сядь.
Он сел, потому что она сказала это таким голосом, каким не говорила никогда, — не громко, а как будто выдавала учебник под роспись.
— Две тысячи шестой год, сентябрь. Куртка зимняя, тысяча восемьсот. Ботинки, девятьсот. Я тогда брала подработку в вечерней школе, полторы ставки.
— Мам, ну зачем это.
— Две тысячи восьмой, июнь. Репетитор по алгебре, восемь занятий, четыре тысячи. Две тысячи девятый, июль. Поездка в Анапу с классом, одиннадцать тысяч. Ты просил, потому что все ехали. Я продала швейную машинку матери, старую, ножную, взяли за три, остальное занимала у Нины Афанасьевны и отдавала до декабря.
— Я не знал.
— Знал. Ты спрашивал, откуда деньги, я сказала — премию дали. Ты сделал вид, что поверил, тебе было пятнадцать, ты уже всё понимал. Две тысячи четырнадцатый, март. Кольцо. Одиннадцать тысяч. Репетитор, чтобы ты сдал математику в колледже, потому что тебя обещали выгнать.
— Какое кольцо?
— Обручальное. Ты его последний раз видел на моей руке в четырнадцатом году и ни разу не спросил, куда оно делось.
Он молчал.
— Две тысячи шестнадцатый, август. Тебе двадцать четыре. «Мам, дай на телефон, без нормального телефона на работу не берут». Девятнадцать тысяч. Кредит на два года, я его закрыла за одиннадцать месяцев. Две тысячи семнадцатый. Права. Тридцать две тысячи за автошколу и ещё восемь, когда ты не сдал с первого раза.
— Я сдал со второго.
— С третьего. У меня записано: две попытки платных.
— Ну хорошо, с третьего, и что?
— Две тысячи девятнадцатый, апрель. Точка по ремонту телефонов в торговом центре. Ты приходил и говорил, что это дело на всю жизнь. Я дала сорок пять. Тридцать из них — с моих отложенных на зубы, пятнадцать заняла. Точка проработала пять месяцев.
— Там арендодатель ставку поднял, я объяснял.
— Объяснял. Двадцать первый год, февраль. Ты закрывал какой-то долг и клялся, что это единственный. Шестьдесят две тысячи. Я тогда взяла третью подработку, мыла подъезды в двух домах, четыре месяца, по вечерам, после машинки.
Тут он поднял голову.
— Ты подъезды мыла?
— Мыла. Ты один раз даже заезжал ко мне на работу в это время, помнишь? Я сказала, что помогаю уборщице, потому что она заболела. Ты кивнул и уехал.
— Мам.
— Двадцать второй, июнь. Куртка, та, что на тебе. Рассрочка, десять платежей по четыре двести. Двадцать третий. Ты жил у меня одиннадцать месяцев и не работал. Я считала только еду, коммуналку я не считала, а надо бы. Тридцать восемь тысяч за год. Двадцать четвёртый, ноябрь. Ты просил на зубы себе. Двадцать две тысячи. Я тебе дала, а сама сижу без двух своих четвёртый год.
— Ты не говорила, что у тебя нет зубов.
— Ты со мной ел за одним столом и не заметил, что я четыре года жую на одну сторону.
Она перевернула последнюю страницу. Там была подведена черта и стояла сумма.
— Девятьсот восемьдесят четыре тысячи семьсот рублей. Это то, что я записала. Не записывала я мелочь: проезд, лекарства твои, стрижки, телефон пополнить, триста рублей, пятьсот рублей. Если по-честному, за миллион.
— Мам, ты что, счёт мне выставляешь? — сказал он, и голос у него пошёл вверх. — Ты мне мать или бухгалтерия? Другие матери детям помогают и не пишут в тетрадочку.
— Я тебе эту тетрадь двадцать лет не показывала. Я её вела, чтобы себя не потерять, чтобы понимать, доживу до получки или нет. И я тебе её читаю не на празднике при родне, чтобы ты покраснел перед гостями, а на своей кухне, где только ты и я. Один раз читаю. Больше не буду.
— И что теперь? Мне повеситься от чувства вины?
— Нет. Теперь условие.
— Какое условие, мам, мне тридцать четыре года.
— Вот именно. — Она закрыла тетрадь и положила на неё ладонь. — Живи. Живи как хочешь, где хочешь, с кем хочешь. Я тебя не проклинаю, я тебя люблю, и ты мой единственный сын. Но я больше не плачу ни за что и не отвечаю за твоё имя. Ни рубля, ни поручительства, ни моего номера, ни моего паспорта, ни моего адреса. Я в конторы написала, в полицию заявление отнесла, номер сменила.
— В полицию?! На меня?!
— По паспорту. Мне так объяснили: если чужими документами пользуются без ведома, это заявление, и написать его надо, даже если жалко.
Он вскочил.
— Ты мать или кто вообще? Ты меня сажать собралась? Родная мать заявление написала! Да я всем скажу, всем расскажу, кто ты такая!
— Расскажи. Заодно расскажешь, как я подъезды мыла.
— Я на тебя двадцать минут потратил, а ты тут спектакль устроила с тетрадочкой. Ты знаешь, кто ты? Ты жадная стала на старости лет. Тебе шестьдесят один, тебе на кого тратить, кроме меня?
— На себя, Артём. Я две недели назад впервые в жизни это слово произнесла вслух. На себя.
— Ага. На себя. Молодец. Зубы себе вставишь, будешь красивая.
— Вставлю. Семьдесят тысяч, мне посчитали.
Он схватил куртку, зацепил рукавом стул, и стул упал. Поднимать он не стал.
— И что мне делать?
— Иди работай. Кем возьмут. Не кем хочется, не кем достойно, а кем возьмут. На склад, в такси, курьером, грузчиком, дворником. Моя вахта окончена, Артём. Теперь твоя.
— Ты пожалеешь.
— Я двадцать лет жалею. Хватит.
Он ушёл, и на этот раз дверью хлопнул как следует, так, что в коридоре осыпалась штукатурка над косяком.
Месяц он не появлялся и не звонил, да и номера нового у него не было первые дни — потом она сама отправила ему в мессенджере. Он не ответил. О том, что с ним, она узнала от Лены, девушки, с которой он снимал комнату: та позвонила сама, представилась и сказала прямым текстом, что Артём живёт у неё, спит до обеда и говорит про мать плохие вещи, а она, Лена, считает, что мать права, потому что ей самой двадцать девять и она работает в двух местах.
— Валентина Сергеевна, я ему сказала: или ты идёшь работать, или живи у мамы. Он говорит, мама выгнала.
— Я не выгоняла. Я перестала платить.
— Я так и подумала.
Апрельские звонки постепенно закончились. Из двух конторы пришли письменные ответы, что обращения к ней прекращены. Одна ещё дважды позвонила, но когда она сказала три спокойных фразы про отозванное согласие и про то, куда она напишет, трубку положили и больше не набирали. По заявлению её вызывали один раз, задали шесть вопросов и отпустили.
Она вернулась на работу. Оксана Владимировна при встрече в коридоре кивнула чуть теплее обычного и спросила про здоровье. Нина Афанасьевна принесла из дома банку своего варенья и сказала:
— Ешь и не думай.
— Нина, я, кажется, сына потеряла.
— Ты, кажется, сына нашла. Только он ещё не в курсе.
В конце мая она записалась к стоматологу, но не на протезирование, а просто на осмотр, потому что семидесяти тысяч у неё не было. Ей посчитали, расписали этапы, сказали, что можно частями. Первую часть, двадцать три тысячи, она отложила с двух своих работ за полтора месяца, впервые ничего не отдав никому.
Артём позвонил девятнадцатого июня, в четверг, в половине девятого вечера.
— Мам, это я. Не бросай трубку.
— Не собираюсь.
— Я на складе работаю. На Восточном проезде, там распределительный центр. Ночные смены, две через две. Сборщик.
— И как?
— Ноги отваливаются. — Он помолчал. — Я теперь про твои ноги понял.
— Понял он.
— Мам, я один займ закрыл. Самый маленький, двенадцать тысяч было тело, отдал с процентами двадцать одну. У меня бумага есть, что закрыт, могу показать. По двум остальным я в контору ходил, мне рассрочку дали, там теперь по фиксированной сумме в месяц, и штрафы они пересчитали. И ещё по двум я, ну, ничего пока не делаю, честно говорю, потому что не вытяну.
— По этим двум ты сам решай. Я не советчик.
— Я знаю. Я не за этим. Мам, можно я приеду в субботу? Я не с пустыми руками.
— Приезжай.
Он приехал в субботу, и она сразу увидела, что человек работал: руки другие, ладони жёсткие, на костяшке правой ссадина, и пахло от него не парфюмом, а картоном и пылью. Он снял ботинки, поставил их аккуратно и сел на кухне на тот самый стул, который в апреле уронил и не поднял. Стул она тогда поставила сама.
— Держи, — сказал он и положил на стол конверт из-под квитанций. — Тут двадцать пять. Это на зубы. Не вместо долга, я тебе миллион твой не отдам, у меня столько никогда не будет, наверное. Это просто на зубы.
— Артём, у тебя платежи.
— Платёж я в понедельник закрыл, у меня ещё аванс будет пятого. Мам, возьми. Я месяц эти деньги в отдельный конверт складывал.
Она взяла и не стала отказываться, потому что поняла: если сейчас откажется, всё сломается.
— Спасибо.
— И вот ещё. — Он вытащил телефон, поводил пальцем, развернул к ней. — Я везде свои данные поставил. Свой номер, свой адрес, где живу. Никаких мам. И это, мам. За паспорт извини. Я тогда правда думал, что это формальность. Я не думал, что тебе на работу будут.
— Ты вообще не думал.
— Не думал, — согласился он. — Мне Лена сказала: ты, говорит, двадцать лет жил как в гостинице, где завтрак включён.
— Умная девочка.
— Она меня чуть не выгнала.
— Значит, точно умная.
Он посидел, подумал и спросил:
— А тетрадь ты сожгла?
— Нет. Она лежит.
— Зачем?
— Пусть лежит. Не для тебя. Мне её иногда полезно открыть, когда мне снова захочется кого-нибудь спасти.
Он усмехнулся, и стало похоже, что он и правда взрослый мужчина тридцати четырёх лет.
— Мам, у меня смена в двадцать два. Я пойду. Я в среду позвоню.
— Позвони. И ешь нормально, не булками.
— Мам.
— Молчу.
В дверях он неловко приобнял её одной рукой, коротко, как обнимают мужики, которые не умеют. Потом ушёл, и она услышала, как он на лестнице между вторым и третьим этажом остановился. Там ещё было видно под краской пятно, где закрашивали надпись. Постоял и пошёл дальше.
Валентина Сергеевна убрала конверт в шкатулку, где лежали квитанции, вымыла две чашки и села к машинке: у неё лежал заказ на четыре школьных брюк, сдать в понедельник. Она работала до одиннадцати, потом легла и впервые за много месяцев не стала считать в голове, кому сколько надо отдать. Считать было нечего. Всё, что она заработала в этом месяце, было её.
