В половине восьмого Вера Николаевна уже переобувалась в раздевалке лаборатории, а Надя из второй смены дописывала журнал.
— Верунь, четвёртая точка сегодня твоя. И там опять на Гагарина по мутности пляшет, я вчера дважды пересевала.
— Пересевала или перемеряла?
— И то, и то. Пётр Аркадьевич ходил злой, сказал, чтобы к обеду был результат.
— К обеду будет.
Девятнадцать лет и шесть месяцев Вера Николаевна работала лаборантом химического анализа на городском водоканале. График два через два, смена с восьми до восьми, отбор проб по двадцати одной точке, журналы, поверка приборов, весной и осенью — проверки. Шестьдесят одна тысяча со всеми надбавками. Пенсию ей оформили весной, двадцать четыре шестьсот, и деньги эти уходили ровно на коммуналку, лекарства и подарки внукам.
Её тут знали все. Молодую Кристину, которая пришла после колледжа и первые два месяца путала реактивы, доучивала именно она. Пётр Аркадьевич, начальник лаборатории, человек тяжёлый и несладкий, при проверках из Роспотребнадзора всегда говорил одно и то же: «Журналы у Сомовой, там всё чисто».
В одиннадцать позвонила дочь.
— Мам, ты на работе?
— Оль, я на смене. У меня руки заняты.
— Я быстро. Слушай, мы тут с Артёмом поговорили. Тебе надо увольняться.
Вера Николаевна поставила колбу.
— Кому надо?
— Ну не мне же. Всем надо. Кирилла в сад берут только до обеда, у них группа переполненная, воспитательница одна на двадцать восемь человек. Соня вообще в ясли не ходит, ты же знаешь, она болеет каждые две недели. Мам, ну это же естественно.
— Что естественно?
— Что бабушка сидит с внуками. Все нормальные бабушки так делают.
— Оль, я перезвоню вечером.
— Ты всегда так говоришь.
Вечером она перезвонила. Разговор шёл сорок минут и закончился ничем.
В субботу Вера Николаевна приехала к дочери. Двушка на Есенина, взята в ипотеку четыре года назад, платёж тридцать одна тысяча. Кирилл, пять лет, встретил её в коридоре с машинкой в каждой руке. Соня, два года, сидела на полу в кухне и разбирала контейнер с крышками.
— Баб, а ты насовсем? — спросил Кирилл.
— Я в гости.
— А мама сказала, ты насовсем будешь.
Оля вышла из комнаты с полотенцем на голове.
— Кирилл, иди играй. Мам, чего стоишь, раздевайся.
Артём сидел за столом и листал телефон. Кивнул, не вставая.
— Здрасьте, Вера Николаевна.
— Здравствуй, Артём.
Сели. Оля сразу, без разбега:
— Мам, я всё посчитала. Ты получаешь пенсию двадцать четыре тысячи. Это же деньги. Ты не пропадёшь. А мне выходить на работу, у меня декрет кончается в марте, и что мне делать с двумя? Сад до обеда, ясли нам не дают, платный садик пятнадцать тысяч и там ещё хуже болеют.
— А куда ты выходишь?
— Обратно, в отдел. Меня ждут.
— Точно ждут?
— Мам, ну что за допросы.
Вера Николаевна помолчала.
— Оль, у меня на водоканале двадцатый год идёт. В апреле двадцать лет. За двадцать лет по коллективному договору идёт доплата от предприятия, шесть тысяч в месяц, пожизненно. Плюс перерасчёт по стажу. Я год дохожу — и у меня тридцать с лишним вместо двадцати четырёх. До конца жизни.
— Шесть тысяч, — сказала Оля. — Мам. Шесть тысяч. Ты серьёзно ставишь шесть тысяч против внуков?
— Я ставлю двадцать лет против того, чтобы их обнулить.
— Их никто не обнуляет, они же уже прошли.
— Прошли девятнадцать. А доплата с двадцати.
Артём поднял глаза от телефона, посмотрел на жену, потом на тёщу, и опять опустил. За весь вечер он сказал ещё одну фразу — про то, что у них машина на сервисе.
— Мам, ну я же не навсегда прошу, — Оля заговорила мягче. — Пока Соня подрастёт. Года три-четыре.
— Мне через четыре года шестьдесят три.
— И что? Ты у меня молодая, здоровая, бегаешь по этим своим точкам как лось.
— Вот именно, — сказала Вера Николаевна. — Бегаю. Я работать люблю, Оля. Мне там хорошо.
Дочь посмотрела на неё так, как будто мать сказала что-то неприличное.
— Хорошо ей. Тебе там хорошо, а мне тут — как?
В понедельник позвонила Тамара, сестра, старше на шесть лет.
— Верк, мне Олька плакалась.
— Уже?
— А то. Ты чего упёрлась-то? Я вон в пятьдесят четыре с завода ушла, с Данькой сидела, и ничего, жива.
— Тома, ты ушла, потому что тебе цех отбил спину и тебя сократили.
— Ну и что. А результат один — сидела. И невестка мне до сих пор благодарна.
— Невестка тебе до сих пор ничего не говорит, вы три года не разговариваете.
— Это отдельная история, — сказала Тамара. — Ты мне зубы не заговаривай. Дети — это святое.
Во дворе на лавке сидели Клавдия Ивановна и Раиса. Вера Николаевна шла с сумкой из «Пятёрочки» и услышала своё имя раньше, чем подошла.
— Вер, а правду говорят, ты Ольге отказала? — сразу, без предисловий, спросила Раиса.
— В чём отказала?
— Ну, сидеть.
— Я работаю.
— Так все работали, — сказала Клавдия Ивановна. — Я тоже работала. А как Танька родила, я заявление написала и всё. И не жалею.
— Клавдия Ивановна, вы в две тысячи девятом ушли, вам было пятьдесят пять и вам сразу дали пенсию. У меня другой расклад.
— Расклад, — повторила Раиса. — Слово-то какое. Дети растут один раз, Вера.
Кума Люся позвонила в среду и десять минут рассказывала про какую-то Валентину.
— Валентина с Первомайской, помнишь? У неё трое внуков. Троих тянет! И ничего, довольная ходит.
— Люсь, у Валентины муж на вахте и он ей на карту каждый месяц кидает. Я одна.
— Так у тебя пенсия.
— У меня пенсия двадцать четыре шестьсот и квартплата девять двести.
— Ну вот вечно ты в цифры, — обиделась Люся. — Я про другое говорю.
Вера Николаевна так и не поняла, про что она говорила.
Первый раз её сняли со смены в ноябре. Позвонили в четверть третьего, она как раз оформляла результат по четвёртой точке.
— Мам, срочно. У Кирилла температура, меня из сада вызвали, а я не могу, я на маникюре, я записана была за две недели.
— Оля, я на работе.
— Мам, тридцать семь и восемь. Ребёнок один в изоляторе сидит.
Она пошла к Петру Аркадьевичу. Тот посмотрел на неё поверх очков.
— Сомова, у нас три человека на смене.
— Я знаю. Я Кристину попрошу задержаться, отработаю в её выходной.
— Иди. Но это второй раз за осень.
— Первый.
— Значит, первый. Иди.
Она забрала Кирилла из сада, привезла домой, померила — тридцать семь и одна. Дала морс, уложила. Оля приехала в шесть, с руками, и от порога:
— Ну вот видишь, как хорошо, что ты есть.
— Оль, меня начальник отпустил под своё слово.
— Мам, ну он же человек. Дети у всех.
Через три дня в саду объявили карантин на десять дней.
— Мам, возьми отпуск. У тебя же есть дни?
— Есть четырнадцать.
— Ну вот. Десять дней всего.
— А потом?
— А потом разберёмся.
Вера Николаевна зашла в кадры. Люба, кадровичка, женщина спокойная, разложила перед ней график.
— Вера Николаевна, отпуск у вас по графику на июнь, перенос только по согласованию с начальником и если есть кем закрыть. Без содержания дадут, но учтите: дни без содержания свыше четырнадцати в году в стаж для нашей корпоративной доплаты не идут, у нас это в положении отдельно прописано. И ещё: больничный по уходу за ребёнком до семи лет оформляют на того, кто фактически ухаживает, хоть на бабушку, но не больше шестидесяти оплачиваемых дней в году на одного ребёнка, дальше за свой счёт.
— То есть мне выгоднее выйти и отдать эти деньги няне.
— Арифметика такая, да, — сказала Люба. — А дальше сами.
Отпуск на карантин она не взяла. Взяла два дня, которые совпали с её выходными, и ещё в один день поменялась с Надей.
Оля сказала: «Ты как чужая».
В декабре Соне исполнилось два с половиной, и по этому поводу Оля устроила дома «полугодик наоборот» — так она это назвала. Пришли Тамара с мужем, кума Люся, Артёмова мать Нина Степановна, подруга Оли Даша с ребёнком. Торт заказали в кондитерской на Ленина, четыре тысячи двести, с фигуркой зайца.
За столом сначала было хорошо. Кирилл читал стишок, Соня отказалась и спряталась под стол, все смеялись.
Потом Люся сказала:
— Оленька, а ты когда на работу-то?
— Да вот, — Оля посмотрела на мать, — всё от бабушки зависит.
И пошло.
— Вер, ну правда, — сказала Нина Степановна. — Я бы на твоём месте уже давно. Я вот Артёма одна поднимала, мне никто не помогал, и я знаю, как это.
— Я тоже Олю одна поднимала, — сказала Вера Николаевна. — С девяти лет. И мне тоже никто не помогал.
— Ну так тем более ты понимаешь!
— Я понимаю. Поэтому и работаю.
Тамара махнула рукой.
— Верка у нас принципиальная.
— Я не принципиальная. Я считаю.
— Вот-вот, — Люся закивала. — Всё у тебя циферки, бумажки, пробы твои. Вера, ну ты пойми: дети важнее твоих бумажек. Ты потом этого не вернёшь. Работа никуда не денется, а внуки вырастут.
— Работа как раз денется, — сказала Вера Николаевна. — Меня в шестьдесят никуда не возьмут.
— А зачем тебе в шестьдесят?
За столом стало тихо. Артём в этот момент разливал сок Кириллу и, чтобы разрядить, зачем-то сказал:
— Да ладно вам. Мы сами справимся. Меня вот старшим поставили с ноября, теперь по двести с небольшим выходит, так что переживём.
Оля дёрнула его за рукав так, что он чуть не пролил сок.
— Артём.
— Что?
— Ничего.
Нина Степановна перевела разговор на зайца из мастики. Вера Николаевна взяла свою тарелку, отнесла на кухню, помыла и вернулась.
В машине по дороге домой Тамара, которую она подвозила на такси, сказала:
— А чего Артём-то ляпнул про двести?
— Не знаю.
— Они ж вроде бедствуют.
— Они говорили, что у него сто с небольшим.
— Ну, может, премия разовая.
— Может.
Дома Вера Николаевна села и посчитала на листке. Двести с небольшим у зятя. Ипотека тридцать одна. Садик бесплатный. Пособие на Соню до трёх лет. Получалось, что няня на полдня — в Рязани от трёхсот рублей в час, она уже смотрела, — при четырёх часах в день двадцать дней в месяц выходит двадцать четыре тысячи.
Через два дня она позвонила дочери сама.
— Оль, у меня есть предложение. Слушай до конца.
— Слушаю.
— Первое. У меня два выходных подряд каждые два дня. Я эти два дня отдаю вам полностью, с утра до вечера. Это пятнадцать дней в месяц.
— Мам, но они плавающие. Я не могу под твой график работу подстроить.
— Подожди. Второе. Все вечера после смены после восьми я ваша, если надо. Все ночи, если Соня болеет. Третье. Няня. Я нашла три варианта, от трёхсот рублей в час. Двадцать четыре тысячи в месяц за полдня. Я плачу половину. Двенадцать тысяч с меня каждый месяц, стабильно, хоть по расписке.
— Няню? Чужую тётку к моим детям?
— Не тётку. Лариса Михайловна, двадцать два года в саду отработала, на Семашко живёт, у неё трое своих выросли. Я с ней говорила.
— Мам, ты серьёзно? Чужой человек в доме. Ты вообще читаешь, что творится?
— Я читаю. Поэтому и предлагаю проверенную, а не по объявлению.
— Нет.
— Хорошо. Тогда четвёртое. Я плачу няню полностью. Двадцать четыре тысячи. У меня зарплата шестьдесят одна, я потяну.
Пауза была длинной.
— Мам, мне не нужны твои деньги.
— Тебе нужно, чтобы был человек с детьми. Вот человек.
— Мне нужна ты! — Оля почти крикнула. — Понимаешь? Не деньги, не какая-то Лариса Михайловна. Бабушка. Как у всех.
— Оль, ты только что отказалась от четырёх вариантов подряд.
— Потому что они все не то.
— А что то?
— То — это когда мать уволилась и сидит с внуками, потому что это нормально.
Вера Николаевна положила трубку и долго сидела на табуретке в коридоре, не разуваясь.
Она любила этих детей. Кирилл в три года выучил названия всех её приборов и говорил «бабушка меряет воду, чтобы люди не отравились». Соня засыпала только у неё на плече, стоя, покачиваясь, и не давала сесть. Из-за этого всё было в двадцать раз тяжелее. Если бы внуки были чужими, она бы сказала «нет» один раз и забыла.
Девятнадцатого января, в свой выходной, Вера Николаевна поехала в торговый центр на Московском — надо было сдать в ремонт сапоги и купить Кириллу трусы, у него в саду всё терялось.
Оля стояла у кофейни на втором этаже. С Дашей. С пакетами. Без детей. Ногти свежие, розовые. Они смеялись, и Даша что-то показывала в телефоне.
Был вторник, час дня.
Вера Николаевна не подошла. Она постояла у поручня секунд десять, потом развернулась и пошла к эскалатору. По пути думала не про дочь, а про то, что трусы теперь в другом конце и придётся идти кругом.
Вечером позвонила.
— Оль, ты как?
— Ой, замоталась вся. Соня капризничала весь день, я никакая.
— Понятно.
— А ты чего звонишь?
— Просто.
Через неделю выяснилось остальное, и выяснилось само, без слежки. Позвонила Наталья, с которой Вера Николаевна двадцать лет назад работала в приёмной комиссии техникума, а теперь Наталья сидела в кадрах той самой фирмы, где числилась Оля.
— Вер, слушай, а твоя-то Ольга выходить думает? У нас место держат, но начальник спрашивает. Она уже второй раз перенесла. Сначала на март, теперь на сентябрь просит.
— На сентябрь?
— Ну да. Говорит, с детьми некому.
— Понятно, Наташ. Спасибо.
— Да ты не подумай, я не сплетничать. Просто у нас на её ставку берут человека, я к тому, что пусть решает.
Вера Николаевна поблагодарила ещё раз и попрощалась.
Значит, отпуск по уходу у Сони до трёх лет, до июня следующего года, и выходить дочери никуда не надо. Значит, всё это время речь шла не про работу, а про то, чтобы кто-то сидел с детьми вместо матери, а мать могла жить как раньше. И, наверное, дочь даже сама себе этого так не формулировала.
Скандала не было. Вера Николаевна не позвонила и не сказала: «Я всё знаю». Она не стала пересказывать сестре про торговый центр, и куме Люсе про «двести с небольшим» тоже не стала. Она сделала другое, гораздо более простое.
Она перестала отменять свои смены.
Двадцать девятого января позвонила Оля:
— Мам, срочно, Соня температурит, приезжай.
— Я на смене до восьми. Приеду в полдевятого.
— Мне сейчас надо!
— Я буду в полдевятого, Оль. Померь, дай жаропонижающее по весу, если больше тридцати восьми и пяти — вызывай неотложку.
— Ты издеваешься?
— Нет. Я на работе.
Она приехала в полдевятого, с пакетом из аптеки, просидела с Соней до половины первого ночи, потом вызвала такси и в семь утра снова была в лаборатории.
Шестого февраля:
— Мам, у нас утренник, ты можешь Кирилла отвести?
— Не могу, у меня смена. Может Артём.
— Артём работает.
— Я тоже работаю.
Десятого февраля:
— Мам, я на массаж записалась, на два часа всего.
— Я в четверг выходная. Давай в четверг.
— В четверг мне не подходит.
— Тогда в субботу. Суббота у меня тоже свободна.
— Да ну тебя.
Никаких споров. Никаких «а помнишь, как ты в торговом центре». Просто «у меня смена», «я в четверг», «я после восьми».
Первые три недели было шумно. Тамара звонила дважды и один раз сказала, что «Верка совсем очерствела». Нина Степановна при встрече у подъезда поджала губы. Люся перестала звонить вообще, а потом позвонила по другому поводу и про Валентину с Первомайской не вспомнила ни разу.
А потом стало тихо.
Как-то сама собой прекратилась тема. Никто не объявлял, что был неправ. Никто не извинялся. Просто в какой-то момент Вера Николаевна заметила, что месяц уже никто не говорит ей про нормальных бабушек.
Зато однажды Тамара, между делом, рассказала:
— А Ольга-то твоя, оказывается, на работу и не собиралась. Мне Артёмова мать сказала, они с ней пересекались. У неё отпуск по уходу до июня.
— Я знаю.
— Знаешь? И молчишь?
— А что говорить.
— Ну, я бы сказала.
— Ты бы сказала, — согласилась Вера Николаевна.
Няню Оля нашла за две недели. Не Ларису Михайловну — из принципа, наверное, — а какую-то Елену Сергеевну по рекомендации Даши, триста пятьдесят рублей в час, четыре часа четыре раза в неделю. Двадцать две с копейками в месяц. Артём оплачивал.
Вера Николаевна узнала об этом случайно: приехала в воскресенье, а Кирилл с порога:
— Баб, а у нас теперь Лена приходит. Она умеет складывать из бумаги лягушку, которая прыгает.
— Молодец Лена.
— А ты умеешь?
— Я умею меряться, у кого лягушка дальше.
Оля стояла в дверях кухни и молчала. Потом сказала:
— Мам, ну ты же понимаешь, что мне пришлось.
— Понимаю.
— Могла бы сказать «я же говорила».
— Не могла бы.
Они сели, и Оля вдруг заговорила быстро, как в детстве, когда получала тройку и сама начинала объяснять раньше, чем её спросят:
— Я просто думала, что так и должно быть. У Даши мать сидит. У Кати с нашего подъезда сидит. Я смотрела и думала — а чем я хуже. И злилась. Мам, я правда на тебя злилась, как дура.
— Я заметила.
— А ты почему не орала-то ни разу?
— Потому что орать надо было тебе, а не мне. Тебе было плохо, ты и орала.
Оля поморгала.
— Ты обиделась вообще?
— Я устала. Обиделась один раз, в январе.
— На что?
Вера Николаевна подумала и сказала:
— На то, что моя работа в нашей семье считалась не работой. Как будто я там не девятнадцать лет, а в кружок хожу.
— Двадцать скоро, — сказала Оля.
— В апреле двадцать.
В апреле ей дали двадцать лет. Пётр Аркадьевич собрал всю лабораторию, сказал четыре слова, из которых два были «Сомова» и «спасибо», вручил грамоту в рамке и конверт от профкома — восемь тысяч. Люба из кадров оформила документы, и с июня к пенсии пошла доплата шесть тысяч двести. Кристина испекла что-то шоколадное, все пили сок из пластиковых стаканчиков прямо в моечной, потому что в лаборатории нельзя.
Грамоту дома Вера Николаевна повесила рядом с фотографией, где Кирилл в костюме гриба.
В июне у неё был отпуск, двадцать восемь дней, как по графику. Она увезла обоих внуков к сестре в Спасский район, на две недели: там дом, куры, велосипед и озеро в сорока минутах пешком. Кирилл научился нырять с мостков, Соня один раз упала с крыльца и три дня показывала всем колено. Оля приехала на выходные, привезла арбуз и сказала, что дома тихо и непривычно.
— Мам, а на августовские ты их возьмёшь?
— Возьму. С восьмого по двадцать второе, у меня как раз дни остались.
— А в июле?
— В июле нет. В июле я работаю.
— Ладно, — сказала Оля. — Я тогда с Леной договорюсь.
И пошла резать арбуз.
