— Ответила?
— Нет.
— Нина, сообщение висит с третьего февраля. Сегодня шестое марта. Месяц, понимаешь? Человек тебе по-человечески написал, а ты как будто повестку получила.
— Тома, ну что я ему напишу.
— «Здравствуйте» напиши. Дальше само пойдёт.
Нина Петровна положила телефон на стол экраном вниз. Сестра была права, и от этого делалось только хуже.
Виктора не стало четыре года назад, в апреле. Сорок дней, потом год, потом почему-то стало легче, и вот это «легче» оказалось самым страшным. Она привыкла. Привыкла к тому, что можно не готовить второе. Что можно лечь в десять и никому не отчитываться. Что в квартире тихо так, что слышно, как гудит холодильник на кухне. Тридцать один год в архиве проектного института научили её, что порядок — это когда всё лежит на своём месте и подписано. Жизнь после Виктора тоже стала подписана и разложена: понедельник — поликлиника, среда — Мишка из садика, суббота — Тамара.
На сайте знакомств её зарегистрировала Оля. Дочери тридцать три, она берётся за всё быстро и с напором.
— Мама, ничего страшного. Фото я взяла с Мишкиного дня рождения, ты там смеёшься. Написала: спокойная, люблю прогулки, работаю.
— Оля, мне шестьдесят лет.
— И что? Там таких полгорода.
Первое сообщение пришло третьего февраля.
«Здравствуйте, Нина. У вас на фотографии очень спокойное лицо. Так теперь редко бывает».
Она перечитала его раз сорок. Начинала ответ, стирала. Один раз написала целых пять строк про архив и стёрла все пять. Шестого марта написала «Здравствуйте» и выключила телефон, как будто это могло что-то отменить.
Ответ пришёл через четыре минуты.
Звали его Валерий Семёнович, шестьдесят четыре года, бывший снабженец, теперь подрабатывает сторожем сутки через трое. Разведён девять лет. Сын Игорь живёт в Вологде.
Встретились девятого марта у кинотеатра на Первомайской.
— Я вас сразу узнал, — сказал он. — Вы стоите ровно, как учительница.
— Я архивист.
— Ещё лучше. Значит, порядок любите.
За месяц она успела забыть, как это — когда тебя ждут. Он приходил раньше на десять минут, всегда. Держал под локоть на скользком. Запоминал мелочи так, что становилось неловко: что кофе она не пьёт после двенадцати, что зятя зовут Дима, а внука Мишка и что Мишке шесть. Что Виктора звали Виктор Иванович и он был инженер-теплотехник.
— Вы про мужа не бойтесь говорить, — сказал он на второй прогулке. — Тридцать один год не выкинешь. Я же не соперник покойному человеку.
Она тогда чуть не заплакала прямо на улице. Никто за четыре года не сказал ей такой простой вещи.
Он починил ей звонок в прихожей, который дребезжал с осени. Принёс переходник для стиральной машины. Носил пакеты из «Пятёрочки» и не отдавал, даже когда она тянула из рук.
— Валера, я тридцать лет сама таскаю.
— Вот и хватит.
Он говорил ей, что синий цвет ей идёт. Что у неё хорошие руки. Что она смеётся, как молодая. Галина, подруга с работы, слушала это всё и прижимала ладонь к груди.
— Нинка, у тебя лицо другое стало. Честно.
— Да ничего не другое.
— Другое. Ты раньше ходила, как по описи.
До подъезда он доводил и уходил. Ни разу не попросился на чай. За месяц она ни разу не была у него — однушка на Садовой, говорил, от матери осталась, там ремонта не было с девяносто восьмого года, стыдно приводить женщину.
Одиннадцатого апреля он пришёл с пакетом. Картошка, яблоки, куриные бёдра, овсяное печенье. Разложил на столе сам, по-хозяйски, и сказал, не поворачиваясь:
— Я тут подумал. Мою-то мы сдадим. Я уже жильцов присмотрел, пара семейная, тихие, без животных. И ремонт в твоей ванной надо в мае начинать. Летом мастера дорожают, я узнавал.
Нина Петровна стояла с яблоками в руках.
— Валера, в какой ванной?
— В твоей. У тебя плитка у пола сыпется, я видел.
— Сыпется.
— Ну вот. Начнём в мае, за три недели сделаем. Я мастера знаю, Толик, он мне на Садовой делал.
— Ты же говорил, что на Садовой ремонта не было с девяносто восьмого.
Он на секунду замолчал и махнул рукой.
— Кухню делал, не всё же. Нин, ты чего застыла? Я к тебе переезжаю, ты против?
— Мы месяц знакомы.
— Месяц, тридцать лет, какая разница в нашем возрасте. Мне шестьдесят четыре. Я что, тебе смотрины на два года устраивать должен?
Сказал он это мягко, с усмешкой, и она не нашлась, что ответить. Потому что он был прав, и потому что ей хотелось, чтобы он был прав.
Дальше пошло быстро.
Через два дня он стоял посреди комнаты и мерил шагами от стены до стены.
— Шкаф этот отсюда уберём. Тут телевизор встанет нормально, а не в углу, как у тебя.
— Это Витин шкаф.
— Нин, Витя тебя простит. Шкафу сорок лет.
Ещё через день, за ужином, между двумя ложками супа:
— А квартира на кого оформлена?
— В каком смысле?
— В прямом. По документам на тебя одну или на дочь долю выделяли?
— На меня. Витя оставил завещание.
— Правильный был мужик, — одобрил он. — А дача есть?
— Шесть соток в Дубках. Домик, сарайка.
— Оформлена?
— Оформлена.
— Это хорошо. Дачу можно в порядок привести. Внуки-то часто приезжают? Мишка твой ночует?
— Иногда на выходных.
— Ну, будем иногда терпеть.
Она положила ложку и посмотрела на него. Он ел спокойно, как человек, который говорит очевидные вещи.
— И вот ещё что, — сказал он. — Ты меня прописать сможешь? Мне бы к врачу по месту жительства, а не ездить на Садовую. Возраст, Нина, давление. Это же формальность.
Формальность. Слово легло на стол и осталось лежать.
В тот вечер, когда он ушёл, Нина Петровна села и стала считать не деньги, а слова. За месяц с небольшим он сказал: сдадим, начнём, уберём, пропиши, оформлено. И не сказал ни разу: давай поженимся. Ни разу не предложил вписать её куда-нибудь у себя, хотя про её дачу спросил на третьей неделе. Про плитку помнил. Про то, что она вообще-то женщина, а не жилплощадь с исправным звонком, — не то чтобы забыл. Просто это шло следом.
Галине она рассказала в пятницу, в обеденный перерыв.
— Нин, ты что, с ума сошла? — Галина даже руки развела. — Мужик сам предлагает переехать, а ты нос воротишь. В твоём возрасте выбирать не приходится.
— В моём возрасте.
— А что? Тебе шестьдесят, мне пятьдесят восемь, и я тебе прямо скажу: их на всех не хватает. Ходячий, не пьёт, руки на месте, пакеты носит. Чего тебе надо-то?
— Мне надо понять, зачем он свою квартиру сдаёт, а не меня к себе везёт.
— Так у тебя двушка, а у него однушка! Арифметика.
Оля позвонила вечером, и по голосу было ясно, что Галина тут ни при чём, — дочь узнала от Тамары.
— Мама, ты всё портишь, — сказала Оля. — Ты всегда так. Тебе человек внимание оказывает, а ты его к стенке.
— Оля, он спросил, на кого оформлена квартира.
— И что? Нормальный вопрос, когда вместе живут. Дима у меня тоже спрашивал.
— Дима на тебе женился через год.
— Мама, тебе шестьдесят, а не двадцать пять. Ты правда хочешь одна остаться? Я в Ярославле, но я работаю, у меня Мишка. Я не могу к тебе каждый вечер ездить.
— Я тебя и не просила.
— Вот и не отказывайся, когда кто-то может.
Тамара приехала в субботу и сказала короче всех.
— Нин, хоть кто-то будет рядом. Ты про Клавдию с четвёртого этажа помнишь? Три дня лежала.
— Помню.
— Вот и всё, что я хотела сказать.
Они посидели молча. Тамара ушла в восемь.
Хуже всего было то, что Нина Петровна их всех понимала. Понимала лучше, чем они. Страх у неё был не книжный, а очень простой и назывался словами: одна, ночью, и телефон не в той комнате. Она примеряла на себя мысль, что это последний, и мысль подходила по размеру. Шестьдесят. Не тридцать. Второго Валерия Семёновича с его десятью минутами заранее может и не случиться. А плитка и правда сыплется.
И всё-таки в ней тридцать один год сидел человек, который не подписывает дело, пока не сверит описи.
В понедельник, на работе, она открыла сайт объявлений.
Садовая, 14. Однокомнатная, сорок один квадрат, фотографии старые, на кухне тот самый гарнитур, о котором он говорил, что делал ремонт. Двадцать семь тысяч плюс коммунальные. Объявление обновлено двадцать второго марта. То есть за три недели до того, как он сообщил ей, что «жильцов присмотрел».
Она позвонила с рабочего, по внутренней линии, и услышала его голос.
— Слушаю.
Нина Петровна стояла с трубкой и вдруг успокоилась. Совсем.
— Здравствуйте. Я по объявлению, Садовая, четырнадцать. Ещё сдаётся?
— Сдаётся, сдаётся, — сказал он бодро, тем самым голосом, которым говорил ей про синий цвет. — С мая заходите. Но там ремонт советский, я честно предупреждаю. Если вам поприличнее надо, у меня есть двушка на Кирова, тридцать восемь тысяч, там всё новое, могу показать.
— А вы хозяин?
— Я представляю интересы. Хозяин — родственник, он в Вологде. Все вопросы через меня, и оплата через меня.
— Мне подумать надо.
— Думайте, только недолго, — засмеялся он. — Хорошее не стоит.
Она положила трубку и записала в блокнот, где обычно писала номера дел: «Садовая, 14 — 27 000. Кирова — 38 000. Хозяин в Вологде».
В среду она сходила к юристу, в консультацию на Чайковского, заплатила тысячу восемьсот и потратила двенадцать минут.
— Регистрация права собственности не даёт, — сказал юрист, молодой, усталый, вежливый. — Но если зарегистрируете постороннего человека, а он потом откажется съезжать, снимать с учёта придётся через суд. Это месяцы. И ещё: сведения о собственнике чужой квартиры вам никто не выдаст, они с двадцать третьего года закрыты. Проверить можете только с его согласия, если он сам покажет выписку.
— Понятно.
— И совет не юридический, а бытовой: не спешите с пропиской. Никогда.
В четверг Нина Петровна поехала на Садовую. Не к нему — он был на сутках. Просто поехала. Во дворе, у первого подъезда, на скамейке сидела женщина лет семидесяти в вязаной шапке и разбирала пакет с луком.
— Извините, вы не подскажете, в четырнадцатом доме Кузин Валерий Семёнович в какой квартире живёт?
Женщина подняла голову и посмотрела на неё внимательно, как на родню.
— Валерка? Так он тут не живёт года три. Квартира на сына оформлена, на Игоря. Игорь в Вологде, а Валерка жильцов пускает и деньги собирает. А сам-то он по женщинам.
— По женщинам.
— Ой, милая. — Зоя Ивановна, так её звали, отложила лук. — Ты садись. Ты которая? Ты не с Тутаевского шоссе?
— Я с Тургенева.
— Значит, новая. — Она вздохнула без всякого злорадства, деловито. — До тебя он у Раисы Фёдоровны жил, на Первомайской, два года. Двадцать третий, двадцать четвёртый и до декабря двадцать пятого. Раиса баба хорошая, вдова, как ты, наверное. Она его в декабре и выставила. А до Раисы была Валентина с Нефтяников, но там быстро, месяца четыре, у Валентины сын здоровый, он разговаривать не стал.
— А своё жильё у него есть?
— Своего нет, милая. Своё он в двенадцатом году при разводе отдал и с тех пор налегке. Раисе-то телефон дать? Она тебе сама расскажет, она не стесняется.
Раиса Фёдоровна не стеснялась. Она говорила ровно, без надрыва, как человек, который эту историю уже пересказывал и перестал от неё вздрагивать.
— Месяц ухаживал, — сказала она. — Ровно месяц. Это у него как срок такой. На тридцатый день пришёл с продуктами и сказал: сдадим мою, переезжаю. Я обрадовалась, дура.
— И как жили?
— Первый год неплохо. Правда неплохо, я врать не буду. Коммуналку платил, лампочки менял, меня в больницу возил, когда с ногой лежала. А деньги с квартир шли на карту Игоря, я их не видела ни рубля. Потом начал про завещание говорить. Мягко так: Рая, ты подумай о будущем, я же тебя досматривать буду, а твоя племянница тебе стакан не поднесёт. Потом стал предлагать долю ему выделить. Я спросила: Валера, а ты мне долю в чём выделишь? Он обиделся на неделю.
— И вы его попросили.
— Я его в декабре попросила. Он собрался за два часа, ни крика, ни слёз. У него это отработано, как у грузчика. И знаете, Нина, что самое обидное? Я по нему полгода скучала. По нему, не по деньгам. Он же правда внимательный. Такого внимательного я за всю жизнь не встречала. Только внимание это к квартире прилагается.
Она позвала его в воскресенье, двадцатого апреля. Он пришёл с пакетом: картошка, яблоки, куриные бёдра, овсяное печенье. Всё то же самое. Стал выкладывать на стол.
— Валера, сядь, пожалуйста.
— Случилось что?
— Садовая, четырнадцать. Однокомнатная, сорок один метр, двадцать семь тысяч плюс коммунальные. Объявление ты обновил двадцать второго марта.
Он замер с пакетом в руке.
— Кирова, двушка, тридцать восемь тысяч. Ты предложил показать её мне в понедельник в двенадцать десять, когда я тебе позвонила с работы.
— Нина.
— Собственник Садовой — твой сын Игорь. Своего жилья у тебя нет с двенадцатого года. Деньги за обе квартиры идут на карту Игоря.
— Ты что, следила за мной?
— Я тридцать один год работаю с документами. Я не следила, я проверила. Раиса Фёдоровна Первомайская, двадцать третий год, декабрь двадцать пятого. Валентина с Нефтяников, четыре месяца. Раиса говорит, что ты пришёл к ней с продуктами на тридцатый день. Ко мне ты пришёл на тридцать третий, я посмотрела по переписке.
Он поставил пакет. Сел. И — она этого не ожидала — не стал отпираться.
— Ну и что тут плохого? — сказал он спокойно. — Нина, ну вот честно, что плохого? Мы собирались жить вместе. Квартира стоит пустая, за неё платить надо. Сдал — деньги в дом.
— В какой дом?
— В наш.
— На карту Игоря в Вологде.
— Игорь мне отдаёт.
— Валера, ты ни разу не сказал «поженимся». Ты сказал «пропиши».
— А тебе штамп нужен в шестьдесят лет?
— Мне нужно было, чтобы ты хоть раз спросил не про дачу, а про меня. Ты про плитку помнил. Про плитку, про шкаф, про то, что Мишку иногда придётся терпеть. Про внука моего — «терпеть», Валера.
— Я неудачно сказал.
— Ты удачно сказал. Ты всё удачно говоришь, у тебя это отработано.
Он потёр лицо ладонью и посмотрел на неё почти с уважением.
— И что теперь? Выгоняешь?
— Я тебе объясню один раз, спокойно. Я не сдаю жильё и не ищу жильца. Я искала мужчину.
Он кивнул. Помолчал секунд десять. Потом встал и надел куртку в прихожей, и всё это было так тихо и обыденно, что она поймала себя на мысли: а ведь Раиса не соврала, два часа ему не нужны, ему нужно две минуты.
— Пакет забрать? — спросил он от двери.
— Оставь. Картошка хорошая.
— Хорошая, — согласился он. — С рынка на Красноперекопской. Там дешевле.
И ушёл. Не хлопнул, не сказал ничего на прощание, не написал вечером. Ни одного сообщения, ни звонка. Как будто она была пунктом в плане, и пункт закрылся.
Оля приехала в среду, без предупреждения, с Мишкой.
— Мам, прости меня, — сказала она в прихожей. — Я не знала.
— Ты и не могла знать.
— Я тебе такое наговорила. «Всё портишь».
— Оля, ты хотела, чтобы я не была одна. Это не преступление.
— Да я себя знаю, я хотела, чтобы мне было спокойнее.
Мишка тянул бабушку за руку в комнату — показывать, как он умеет сам завязывать шнурки на кроссовках, двойным узлом. Нина Петровна села на пол и смотрела, как он старается, и думала о том, что четыре года назад она вот так же сидела на полу и разбирала Витины инструменты по ящикам, чтобы отдать соседу, и не смогла отдать.
Галина на работе узнала всё в понедельник и полдня молчала, что ей вообще не свойственно.
— Нинка, — сказала она наконец. — Я тебе тогда сказала, что выбирать не приходится.
— Сказала.
— Забудь, что я сказала. Я, знаешь, за себя тогда говорила, не за тебя.
Тамара по телефону крякнула и выдала:
— Ну и правильно. Я, между нами, сразу подумала: шустрый он какой-то. Но тебе-то не скажешь.
— Тома.
— Молчу.
Двадцатого мая Нина Петровна зашла на сайт — просто чтобы удалить страницу. Профиль Валерия Семёновича был на месте. Фото то же, в клетчатой рубашке, на фоне зелени. Под фото стояло: «Был в сети 20 минут назад». Она посмотрела на это ровно столько, сколько нужно, чтобы прочитать, и страницу удалять не стала.
Через три дня пришло сообщение.
«Здравствуйте, Нина. Пётр, 62 года. Вопрос сразу: вы правда любите прогулки или это в анкете для красоты? Я спрашиваю, потому что сам хожу много и быстро, и меня за это бросили две женщины».
Нина Петровна прочитала. Поставила телефон на стол. Убрала в шкаф выглаженное постельное. Вернулась.
Ответила через одиннадцать минут.
«Здравствуйте, Пётр. Правда люблю. Хожу быстро, четыре года одна, так что предупреждаю честно: за мной тоже не все успевают. И ещё одно сразу, чтобы потом не было недоразумений. Квартиру свою я не сдаю».
