— Марин, ну ты даёшь. Мужик тебе розы принёс, а ты сидишь с таким лицом, будто тебе квитанцию за капремонт принесли.
Люда, лучшая подруга ещё со времён бухгалтерского техникума, по-хозяйски налила себе чаю из Марининого чайника и отрезала второй кусок пирога.
— Три розы из ларька у остановки, — уточнила Марина. — Одна уже с поникшей головой, их там к вечеру со скидкой отдают. И завёрнуты они были в газету с телепрограммой за прошлую неделю. Я кроссворд там узнала, сама такой в поликлинике разгадывала.
— Ну и что? Главное же внимание!
— Люд, внимание я очень ценю. А вот в ресторане он опять «забыл» карту. Третий раз за месяц. Знаешь, как он это делает? Кладёт руку на грудь, хлопает себя по карманам, лицо растерянное, как у Шурика в «Кавказской пленнице», и говорит: «Мариш, вот ведь незадача, в других брюках оставил». Официантка уже смотрит на меня с пониманием. Мы с ней скоро дружить начнём.
Люда отмахнулась:
— Подумаешь, забыл. Мой Коля, пока живой был, вообще ни разу меня в ресторан не сводил. Ни разу за двадцать восемь лет! А ты придираешься. В нашем возрасте, Марина, мужики на дороге не валяются. Валяются, конечно, но таких поднимать не хочется. А Слава приличный, стихи читает, на гитаре играет, не пьёт. Чего тебе ещё надо?
Марина промолчала. Чего ей надо, она и сама пока толком сформулировать не могла. Вроде всё было хорошо, только внутри что-то неприятно поскрипывало, как рассохшаяся половица, на которую каждый раз наступаешь по дороге на кухню.
Со Станиславом Марина познакомилась полгода назад, на шестидесятилетии у бывшей коллеги. Он сидел напротив, высокий, седой, с красивыми руками, и так рассказывал про поход на Алтай, что весь стол слушал, открыв рот. Потом взял гитару и спел Визбора. Марина, которая на таких застольях обычно смотрела на часы и прикидывала, когда уже можно вызвать такси, вдруг просидела до конца.
— Вы бухгалтер? — спросил он, когда провожал её до машины. — А по глазам и не скажешь. Глаза у вас как у человека, который когда-то писал стихи и спрятал тетрадку на антресоли.
Марина рассмеялась. Стихов она никогда не писала, а на антресолях лежали только зимние сапоги и коробка с ёлочными игрушками. Но было приятно. Очень давно ей никто не говорил ничего подобного.
Ей было сорок девять. Главный бухгалтер в строительной фирме, своя трёхкомнатная квартира, ипотеку за которую она закрыла десять лет назад, «Киа» пятилетней давности, сын Денис двадцати шести лет, который жил отдельно с женой и уже сам ждал ребёнка. Жизнь сложилась, если посмотреть со стороны. А если изнутри, то вечерами было тихо до звона в ушах.
И тут Слава. Внимательный, весёлый, с ним можно было говорить о книгах, о кино, о том, почему все сериалы теперь одинаковые. Он звонил каждое утро и говорил: «Доброе утро, моя королева бухгалтерии». Ерунда, конечно, но Марина ловила себя на том, что улыбается в пробке на Красном проспекте.
— Мам, а кем он работает? — спросил Денис, когда она первый раз рассказала о Славе.
— Инженером. На заводе. Ну, то есть в какой-то конторе при заводе.
— В какой?
— Денис, я не на допросе.
— Я просто спрашиваю. Ты же всегда меня учила: сначала узнай, кто человек, а потом уже влюбляйся.
— Я не влюбилась, — соврала Марина и почувствовала, что краснеет, как девятиклассница.
Про деньги Слава говорил много и охотно. Точнее, про то, что деньги — это ерунда.
— Понимаешь, Мариш, — рассуждал он, лёжа на её диване и глядя в потолок, — люди гоняются за этими бумажками всю жизнь, а в итоге что? В гроб с собой не положишь. Я вот никогда за рублём не бегал. Мне хватает на книги, на бензин, на палатку. Свобода дороже.
— А на коммуналку хватает? — поинтересовалась Марина из кухни.
— Ну ты сразу приземляешь! — засмеялся он. — Вот поэтому ты и бухгалтер. Коммуналку мама платит, у неё пенсия хорошая, она ветеран труда.
Марина поставила тарелку на стол чуть громче, чем собиралась. Пятьдесят три года мужику. Коммуналку платит мама.
— А ты маме помогаешь? — спросила она осторожно.
— Конечно! Я ей на даче всё делаю. Забор поправил прошлым летом. Теплицу собрал. Ты знаешь, сколько сейчас стоит нанять человека собрать теплицу? Тысяч пятнадцать! Вот, считай, я ей пятнадцать тысяч подарил.
Логика была железная. Марина хотела рассмеяться, но почему-то не получилось.
Её мама, Антонина Петровна, восьмидесяти одного года, Славу обожала с первой минуты.
— Мужчина в доме, Мариночка! — шептала она в прихожей, пока Слава чинил ей на кухне кран. — Ты посмотри, какие руки золотые. А какой обходительный! Мне торт принёс.
Торт был «Медовик» за четыреста восемьдесят девять рублей из «Ярче». Марина знала это точно, потому что ценник Слава забыл отклеить. А ещё она знала, что купил он этот торт на те две тысячи, которые она утром перевела ему «до зарплаты», потому что у него «карта заблокировалась, какой-то сбой в банке».
— Мам, он кран чинит уже сорок минут, — сказала Марина. — Там прокладку поменять на пять минут дела.
— Не торопи мужчину! Он основательно делает. Твой Гена, между прочим, вообще никогда ничего не чинил.
При имени Гены Марина поморщилась. Это был неприкосновенный запас маминых аргументов, который та доставала в любой непонятной ситуации.
Гена. Первый и единственный муж. Больше двадцати пяти лет прошло, а стоило вспомнить, и внутри всё сжималось, как будто это было вчера.
Когда родился Денис, Марине было двадцать три. Роды тяжёлые, потом кормление, бессонные ночи, Денис кричал сутками, у него были колики. Она набрала почти двадцать килограммов, ходила в растянутом халате, плакала без причины и однажды поймала себя на том, что стоит у окна и смотрит вниз уже полчаса. Сейчас-то это называется послеродовая депрессия, про неё пишут в интернете, врачи говорят. А тогда свекровь сказала: «Распустилась ты, Марина. Все рожают, никто не ноет».
А Гена сказал ещё проще. Пришёл однажды с работы, посмотрел на неё, на немытую посуду, на сына, который опять кричал, и произнёс фразу, которую Марина помнила дословно:
— Марин, я на тебя смотреть не могу. Ты себя совсем запустила. Я не на такой женился.
Через два месяца он ушёл к Оксане из соседнего отдела. Оксане было двадцать, и у неё была талия пятьдесят восемь сантиметров. Марина это знала, потому что Гена сам ей сказал. Видимо, чтобы было понятнее, в чём она виновата.
Самое удивительное, что тогда никто из родни его особенно не осуждал. Свекровь сказала: «Мужа надо было держать». Тётя Галя вздохнула: «Ну а что ты хотела, Мариночка, мужчины глазами любят». Даже мама, уж на что мама, и та тогда проронила: «Надо было за собой следить, дочка».
А Марина выкарабкалась. Сама. С ребёнком на руках, с копеечными алиментами, которые Гена платил с официальной зарплаты в полторы тысячи рублей, хотя ездил на новой «девятке». Похудела, правда, не от спортзала, а от того, что бегала между работой, яслями и вечерним отделением экономического института. Выучилась. Поднялась. И четверть века никого к себе близко не подпускала.
А теперь вот Слава. Кран чинит. Основательно.
Первый серьёзный звоночек прозвенел в марте.
— Мариш, у меня беда, — сказал Слава по телефону голосом человека, у которого сгорел дом. — Машина встала. Коробка полетела. Мастер говорит, шестьдесят восемь тысяч.
— Сочувствую, — сказала Марина. — А у тебя есть накопления?
— Какие накопления, ты что! Я же тебе говорил, я живу сегодняшним днём. Мариш, выручи, я с зарплаты отдам. Честное слово. Частями.
Она перевела. Шестьдесят восемь тысяч. Потом ещё двенадцать, потому что «мастер нашёл ещё проблему с подвеской». Это было больше половины её месячной зарплаты, и на эти деньги она собиралась поменять наконец окна на даче.
— Ты с ума сошла, — сказал Денис, когда узнал. — Мам, ты ему уже сколько дала? Посчитай.
— Он отдаст.
— Мам. Ты главный бухгалтер. Ты мне в детстве карманные деньги в тетрадку записывала. Посчитай, пожалуйста.
Вечером Марина достала тетрадку. Не ту, детскую, а новую, в клеточку, которую держала для дачных расходов. И начала записывать. Вспоминала, листала переводы в приложении банка, сверяла даты.
Рестораны, где он «забыл карту». Бензин, потому что «у тебя же машина экономичнее, давай на твоей поедем, а заправишься, как обычно, ты, у меня на карте ноль до зарплаты». Его новые ботинки: «Мариш, давай зайдём, у меня подошва отклеилась, я тебе потом верну». Подарок его маме на день рождения, который они «вместе дарили», а платила она. Продукты. Продукты — это отдельная песня. Слава оставался у неё с пятницы до понедельника, а потом со среды до пятницы, и холодильник пустел с такой скоростью, будто в квартире жила бригада грузчиков.
Итог за полгода, не считая ремонта машины, получился такой, что Марина сначала не поверила и пересчитала на калькуляторе. Двести сорок три тысячи. Из них вернул он… Она ещё раз пролистала историю. Три тысячи. В начале марта, перед Восьмым марта. Она тогда ещё умилилась. А через день он подарил ей духи и попросил перевести ему три тысячи, «потому что до зарплаты не дотягивает».
То есть даже эти три тысячи никаким возвратом не были.
Марина сидела на кухне с тетрадкой и смеялась. Долго, до слёз. Соседка сверху, наверное, решила, что у неё гости.
— Ну и что ты мне эту тетрадку под нос суёшь? — возмутилась Люда. — Мариночка, ну нельзя же так. Любовь не считают!
— А я не любовь считаю. Я деньги считаю. Любовь у меня в другой тетрадке, она пока пустая.
— Вот ты всегда такая. Всё по полочкам, всё по графам. Мужчине тепло нужно, забота! Может, у него трудный период.
— Люд, у него трудный период пятьдесят три года. С рождения.
— Злая ты, — обиделась подруга. — А между прочим, он тебя любит. Он мне сам говорил, что ты единственная женщина, которая его понимает.
Марина подняла бровь.
— А когда это он тебе говорил?
— Ну… когда вы у меня на дне рождения были. Мы на балконе курили.
— Слава не курит.
— Ну я курила. А он рядом стоял. Разговаривали.
Марина запомнила. Бухгалтеры вообще всё запоминают, профессиональная деформация.
В апреле Слава ушёл с работы.
— Мариш, я больше не могу, — сказал он, развалившись на её диване в халате, который она когда-то купила сыну, а тот так и не забрал. — Начальник тиран. Молодой, тридцать два года, а орёт на меня, как на мальчишку. Я инженер с тридцатилетним стажем! Я не должен это терпеть.
— И что ты будешь делать?
— Поищу что-нибудь. Спокойно, без спешки. А пока… — Он посмотрел на неё тем самым взглядом, от которого полгода назад у неё таяло сердце. — Знаешь, я подумал. А зачем мне вообще куда-то устраиваться? Ты хорошо зарабатываешь. Я бы мог вести дом. Готовить, убирать. Встречать тебя с работы. Сейчас же это модно, мужчины в декрет ходят.
— Слава, в декрет ходят, когда есть ребёнок.
— Ну, считай, я буду твоим ребёнком, — засмеялся он и потянулся её поцеловать.
Марина отодвинулась. Шутка почему-то совсем не показалась ей смешной.
За следующие три недели «ведения дома» Слава приготовил два раза. Один раз пельмени из пачки, второй раз макароны по-флотски, после которых Марина полчаса отмывала сковородку. Всё остальное время он смотрел сериалы, ездил на рыбалку на её машине и говорил по телефону с какими-то старыми друзьями о «новом проекте».
— Какой проект? — спросила Марина.
— Бизнес. Мы с Серёгой хотим открыть шиномонтаж. Место есть, оборудование можно в лизинг взять. Нужен только стартовый капитал.
— И сколько?
— Ну, тысяч пятьсот для начала. Мариш, я вот что подумал. У меня кредитная история не очень. Была там одна неприятность с кредиткой пару лет назад, банки дураки, запомнили. А у тебя идеальная. Может, ты возьмёшь кредит на себя? А платить будем из прибыли. Шиномонтаж окупится за полгода, я считал.
Марина сначала даже не нашлась, что ответить. Потом ответила:
— Я подумаю.
И пошла к Зое Михайловне, юристу из их фирмы, спокойной седой женщине, которая за тридцать лет практики видела, наверное, всё.
— Кредит на вас — платить вам, — сказала Зоя Михайловна, не отрываясь от своих бумаг. — Что вы там с кем договаривались на словах, банку неинтересно. Заём между гражданами больше десяти тысяч оформляется письменно, так что без договора или расписки доказать, что деньги давали в долг, сложно. То, что уже переведено, можно попробовать вернуть как неосновательное обогащение, но если он скажет, что это были подарки, суд будет разбираться долго, а взыскивать с человека, у которого ничего нет, всё равно что воду решетом носить. А вы, Марина Сергеевна, мне это для себя спрашиваете или для подруги?
— Для подруги, — сказала Марина.
— Передайте подруге, — Зоя Михайловна подняла на неё глаза поверх очков, — что шиномонтаж на пятьсот тысяч в кредит у мужчины без работы в пятьдесят три года — это не бизнес. Это благотворительность.
Разговор случился в воскресенье. Слава вернулся с рыбалки довольный, с пустым ведром, но в прекрасном настроении.
— Не клевало, — сообщил он весело. — Зато воздух какой! Мариш, а что у нас на ужин?
— У нас на ужин разговор, — сказала Марина и положила на стол тетрадку.
Слава посмотрел на тетрадку, потом на неё, и в глазах у него мелькнуло что-то такое, чего Марина раньше не видела. Что-то быстрое и расчётливое, как у кота, который понял, что его застукали возле сметаны.
— Это что?
— Это ты. С того самого юбилея. Двести сорок три тысячи до марта, потом ещё сорок восемь, пока ты «вёл дом». Плюс ремонт машины, восемьдесят. Итого триста семьдесят одна. Вернул ноль. Работы нет. Плана найти работу тоже нет. Зато есть план, что я возьму на себя кредит на пятьсот тысяч.
— Ты что, серьёзно? — Он рассмеялся, но смех вышел неестественный. — Ты вела бухгалтерию наших отношений?
— Я бухгалтер, Слава. Ты сам говорил, что это заметно.
— Да это же… Марина, это низко! Я думал, ты другая. Я думал, у нас любовь, а ты считаешь, сколько я съел котлет!
— Котлеты я не считала. Хотя могла бы.
Он вскочил, прошёлся по кухне, остановился у окна. Картинно, как в театре. Марина вдруг подумала, что у него, наверное, всё всегда было немного театром. И Визбор, и Алтай, и «королева бухгалтерии».
— То есть ты меня бросаешь, потому что у меня нет денег? — медленно произнёс он. — Вот так просто. Нет денег — нет мужчины. Ты понимаешь, как это звучит? Ты меркантильная, Марина. Самая обычная расчётливая тётка. А я думал…
Марина слушала и чувствовала, как внутри становится удивительно спокойно. Как будто кто-то наконец выключил в соседней квартире перфоратор, который сверлил полгода.
— Знаешь, Слав, — сказала она. — Двадцать шесть лет назад меня бросил муж. Потому что я растолстела после родов. И потому что у меня была депрессия, я плакала и не могла встать с кровати, а он решил, что я его раздражаю. Ребёнку было четыре месяца. И знаешь, что мне тогда все говорили? «Мужчины любят глазами». «Надо было за собой следить». «Сама виновата». Ни один человек не сказал Гене, что он поступил подло. Ни один.
— При чём тут твой Гена?
— А при том. Мужчины бросают женщин, потому что те поправились. Потому что забеременели и стали «неинтересными». Потому что после родов у них депрессия и они «не такие весёлые». Потому что постарели, в конце концов. И общество говорит: ну что поделаешь, мужская природа. А я, значит, не могу уйти от мужчины, который полгода живёт за мой счёт и собирается повесить на меня кредит? Это я меркантильная?
— Это разные вещи!
— Конечно, разные. Я-то тогда не виновата была, что меня гормоны накрыли. Меня никто не спрашивал. А ты свою жизнь сам так построил. Взрослый мужчина, пятьдесят три года, с руками, с головой, с инженерным дипломом. Ты не беременный, Слава. У тебя нет послеродовой депрессии. У тебя просто нет желания работать.
Он молчал. Потом сказал уже совсем другим тоном, жалобным:
— Мариш, ну давай не будем. Ну погорячились. Я завтра же начну работу искать. Честно.
— Ищи, — кивнула Марина. — Только у мамы. Ключи на тумбочке оставь, пожалуйста.
Собирался он долго, демонстративно, хлопая дверцами шкафа. Забрал халат Дениса, который считал своим. Забрал банку кофе, которую покупала Марина. Забрал даже зарядку от её телефона, но это она обнаружила только утром.
У двери обернулся:
— Ты пожалеешь. Одна останешься. Кому ты нужна в пятьдесят лет?
— Мне сорок девять, — поправила Марина. — И себе я, представь, нужна.
Дверь закрылась. Марина постояла в прихожей, потом пошла на кухню, налила себе чаю и открыла тетрадку. Подумала. Взяла ручку и под итоговой суммой аккуратно написала: «Урок усвоен. Оплачено полностью».
Мама, конечно, расстроилась.
— Мариночка, ну как же так! Такой мужчина! Руки золотые! Кран мне починил!
— Мам, кран опять течёт. Я вчера сантехника вызвала, он сказал, что прокладку поставили не того размера. Полторы тысячи рублей, я заплатила.
— Ну… — Антонина Петровна задумалась. — Всё равно. Мужчина в доме — это мужчина в доме.
— Мам, мужчина в доме — это когда он дом держит. А когда дом держит его, это уже квартирант. Причём неплатёжеспособный.
Мама помолчала, а потом вдруг сказала то, чего Марина от неё совсем не ждала:
— А Генку я тогда зря защищала. Я потом долго себя грызла, Мариночка. Ты уж прости меня, старую. Думала, так положено. Все так думали.
Марина обняла её и почувствовала, что щиплет в носу. Ради одной этой фразы, наверное, стоило пройти через весь этот цирк со Славой.
А вот Люда обиделась всерьёз.
— Ты поступила жестоко, — заявила она по телефону. — Человек в трудной ситуации, а ты его выгнала. Как собаку. Бросила, потому что денег нет! Это же не по-людски!
— Люд, а когда твой Коля тебя за двадцать восемь лет ни разу в ресторан не сводил, это было по-людски?
— Это другое!
— Все говорят «это другое», — вздохнула Марина. — Ладно, давай не будем ссориться.
Но Люда уже положила трубку. И не звонила две недели. А потом Марина узнала от общей знакомой новость, которая её сначала ошарашила, а потом рассмешила до икоты.
Слава переехал к Люде.
Через десять дней после того, как вышел из Марининой квартиры с халатом Дениса и банкой кофе. Видимо, тот самый разговор на балконе на дне рождения был не просто разговором.
— Представляешь, — рассказывала знакомая с горящими глазами, — Людка всем говорит, что это любовь. Что ты его не ценила, а она ценит. Он у неё уже и шторы повесил, и на даче что-то делает.
— Теплицу? — уточнила Марина.
— Откуда ты знаешь?
— Догадалась.
Люда позвонила через два с половиной месяца. В одиннадцатом часу вечера, что было на неё совсем не похоже.
— Марин, — сказала она без предисловий. — Ты свою тетрадку не выбросила?
— Нет, а что?
— Можешь продиктовать, как ты там графы расчертила? Я тоже хочу посчитать.
Марина прикусила губу, чтобы не рассмеяться. Нехорошо смеяться над подругой в такой момент.
— Люд, он у тебя что, машину разбил?
— Нет. Хуже. Он хочет, чтобы я на себя кредит взяла. На шиномонтаж. С каким-то Серёгой.
— Ой, — только и смогла сказать Марина.
— Вот тебе и «ой». Я ему говорю: Слава, у меня зарплата сорок пять тысяч, я ещё за Колин памятник рассрочку не закрыла, какой кредит. А он мне: Людочка, ты что, меркантильная? Я думал, ты не такая, как Марина. Ты представляешь? Он мне тобой в нос тычет!
— Представляю.
Люда помолчала, а потом сказала тихо и виновато:
— Прости меня, Марин. Я ведь думала, ты с жиру бесишься. Что у тебя всё есть, вот ты и выбираешь. А тут на себе попробовала… Он съедает за неделю столько, сколько мы с Колей за месяц съедали. И всё время говорит, что деньги — это пыль. Я ему вчера сказала: хорошо, тогда перестань эту пыль из моего кошелька вытирать.
Марина всё-таки засмеялась. И Люда засмеялась тоже. Сначала неуверенно, а потом во весь голос, как в техникуме, когда они на лекции по бухучёту передавали друг другу записочки.
— Приезжай завтра, — сказала Марина. — Я пирог испеку. Графы расчертим вместе.
— А Слава?
— А Слава пусть к маме едет. У неё пенсия хорошая, она ветеран труда.
Самое неожиданное случилось в конце лета.
Марина сидела на даче, у новых окон, которые всё-таки поставила, пусть и на полгода позже, и пила чай с мятой. Телефон зазвонил с незнакомого номера.
— Марина? Это Гена.
Она чуть не уронила чашку.
— Какой Гена?
— Ну как какой. Твой Гена. Геннадий. Муж твой бывший.
Голос был постаревший, хрипловатый, но узнаваемый. Та же манера растягивать слова, как будто делает одолжение.
— Слушаю тебя, Геннадий.
— Да я тут… в общем, Денис мне сказал, что ты одна. Я тоже один. С Оксанкой давно развелись, потом ещё была одна, тоже не сложилось, с ней квартиру пришлось разменять. Живу сейчас в однушке на Затулинке. Здоровье, понимаешь, сдаёт. Давление, сахар. Я вот подумал… Мы же не чужие люди. Сын общий. Внучка скоро родится. Может, встретимся, поговорим? Может, начнём сначала?
Марина слушала и смотрела в окно, на яблоню, которую посадила двадцать лет назад, когда Денис пошёл в первый класс. Яблоня выросла большая, раскидистая. В этом году яблок было столько, что ветки пришлось подпирать.
— Гена, — сказала она наконец. — А ты помнишь, что ты мне сказал, когда уходил?
— Ну… Марин, ну что было, то было. Молодой был, глупый.
— Ты сказал, что не можешь на меня смотреть. Что я себя запустила. Мне было двадцать три года, я не спала ночами и стояла у окна, а ты ушёл к девочке с талией пятьдесят восемь сантиметров.
— Ну, я же извиняюсь.
— Нет, Гена, ты не извиняешься. Ты звонишь, потому что у тебя давление, сахар и однушка на Затулинке. Тебе нужны сиделка, повар и квартира попросторнее. А я, знаешь, за последние полгода очень хорошо научилась считать. Не только деньги.
— Марин, ну ты чего такая стала? Раньше ты добрее была.
— Раньше я толще была, — сказала Марина. — Ты же сам тогда решил, что это недостаток. Ну вот, я исправилась. Будь здоров, Гена. Давление меряй.
Она положила трубку, подумала и заблокировала номер. А потом вышла в сад, сорвала самое крупное яблоко и откусила. Оно было кислое, крепкое, настоящее.
Осенью у Дениса родилась дочка. Назвали Софией. Марина приехала в роддом с огромным букетом и пакетом, в котором было всё, что нужно молодой маме, от пелёнок до мази от трещин, про которую ей в своё время никто не сказал.
Невестка Катя, бледная, уставшая, с отёчным лицом, заплакала, едва её увидела.
— Марина Сергеевна, я такая страшная сейчас. Я поправилась на восемнадцать килограммов. Денис на меня теперь, наверное, и смотреть не захочет.
Марина села рядом, взяла её за руку и посмотрела на сына. Денис стоял у окна с дочкой на руках, большой, неуклюжий, и смотрел на крошечное сморщенное личико так, будто держал в руках весь мир.
— Денис, — позвала Марина. — Иди сюда. Скажи своей жене, какая она красивая.
— Кать, ты чего? — растерялся Денис. — Ты самая красивая. Ты мне дочку родила. Какие килограммы?
— Вот, — сказала Марина. — Запомни, Катюша. Если когда-нибудь станет тяжело, если будешь плакать без причины, если не сможешь встать с кровати, это не потому, что ты плохая. Это гормоны, это усталость, так бывает. Звони мне в любое время. Я приеду. И врачу скажи сразу, не терпи, сейчас это лечат.
А потом повернулась к сыну и добавила тихо, чтобы Катя не слышала:
— А если ты когда-нибудь скажешь ей, что она себя запустила, я тебя лично из квартиры выставлю. Вместе с халатом.
— Мам, — Денис посмотрел на неё серьёзно, по-взрослому. — Я знаю. Я помню, как ты одна была. Я не такой.
И Марина поверила. Потому что видела, как он держит дочку.
Вечером она сидела на своей кухне, в своей тихой квартире, и тишина больше не звенела в ушах. Она была просто тишиной, спокойной и уютной, как старый плед.
Позвонила Люда:
— Марин, он опять звонил, просился обратно. Говорит, у мамы тесно. Я не пустила. Слушай, а ты не думаешь, что мы с тобой две старые меркантильные тётки? Ну, может, правда надо было потерпеть? Мужчина всё-таки…
Марина улыбнулась.
— Люд, вот скажи мне. Если мужчина уходит от жены, потому что она поправилась после родов, все говорят: ну, мужчины глазами любят. Если уходит, потому что она после родов в депрессии, говорят: ну, тяжело ему было, не выдержал. Если уходит, потому что она постарела, говорят: седина в бороду. И никто его меркантильным не называет. А если женщина уходит от мужчины, который сидит у неё на шее и вешает на неё кредиты, она сразу меркантильная. Почему так?
— Не знаю, — честно сказала Люда.
— Вот и я не знаю. Поэтому я решила так. Мне скоро пятьдесят. Я никому ничего не должна. Я могу любить человека за доброту, за юмор, за Визбора под гитару. Но жить за мой счёт и называть это любовью я больше никому не позволю. Хочешь, называй это меркантильностью. А я называю это самоуважением.
Люда помолчала.
— Слушай, а у тебя на работе нет какого-нибудь вдовца? Нормального? С зарплатой?
— Есть, — засмеялась Марина. — Прораб Михалыч. Шестьдесят лет, трое внуков, дача в Бердске, ипотека выплачена. Правда, стихов не читает, на гитаре не играет и про Алтай ничего не знает.
— А кран починить может?
— Может. За пять минут. И прокладку поставит правильного размера.
— Знакомь, — решительно сказала Люда.
И они проговорили ещё час. Про внучку Софию, про яблоки на даче, про то, что осень в этом году тёплая. Про то, что жизнь после пятидесяти, оказывается, только начинается, если перестать жить её за других.
А тетрадку в клеточку Марина всё-таки не выбросила. Положила на антресоли, рядом с зимними сапогами и ёлочными игрушками. Не как напоминание о плохом, а как тетрадку, которую когда-то исписала и спрятала. Слава про антресоли всё-таки угадал, только совсем не так, как думал.
