Нина пришла с ночной смены в половине девятого, разулась в прихожей и сразу услышала, как на кухне Тимоша колотит ложкой по столику своего стульчика. Колотил он старательно, с перерывами на радостный визг, и было понятно, что до обеда он никуда не денется.
— Мам, ты ложись, я его сейчас докормлю и уведу, — крикнула из кухни Оксана.
— Куда ты его уведёшь, в ванную? — Нина повесила куртку и заглянула к ним. — Гулять вы в одиннадцать идёте, а до одиннадцати он мне ещё концерт устроит.
— Я его в маленькую комнату заберу и дверь закрою.
— Закрывай, закрывай. Он через дверь лучше слышен, чем без двери.
Двушка у Нины была самая обычная: большая проходная комната и маленькая дальняя, куда можно попасть только через большую. В маленькой когда-то жила сама Оксана, потом там стоял Нинин шкаф с зимними вещами и швейная машинка, а теперь стояли детская кроватка, пеленальный столик и Оксанин раскладной диван. Нина перебралась в проходную тринадцать месяцев назад, когда дочь приехала к ней с двумя сумками, беременная, на четвёртом месяце.
Тогда всё выглядело временным. Оксана с Максимом снимали однокомнатную на другом конце города, Максима сократили на складе, хозяйка подняла цену, и платить стало нечем.
— Мам, это на пару месяцев, — говорила тогда Оксана, раскладывая вещи. — Макс пока у Серёги поживёт, это его друг, он на вахте, квартира пустая стоит. Там тихо, никого нет, он будет подработки брать и на ноги встанет.
— А к его матери вы почему не поехали? — спросила Нина. — У неё же тоже двушка.
— Максим говорит, она против. У неё давление, ей тяжело будет с младенцем, она так сама ему и сказала. Я ей звонить не стала, неудобно.
Нина тогда подумала, что сватью видела ровно два раза, на свадьбе и на каком-то дне рождения, и что та показалась ей женщиной тихой и нормальной. Но мало ли что показалось. Давление так давление.
Пара месяцев превратилась в тринадцать. Тимоша родился, начал держать голову, потом сидеть, потом ползать, а теперь уже вставал у дивана и шёл вдоль него боком, хватаясь за покрывало. Максим появлялся по субботам. Приходил к обеду, приносил пачку подгузников и банан, играл с сыном часа два, ел, рассказывал про подработки и уезжал до темноты, потому что завтра рано на объект.
Нина работала санитаркой в областной больнице пятнадцать лет, шестнадцать смен в месяц, из них семь ночных. К ночным она давно привыкла, хотя по-настоящему после них не высыпалась никогда: то соседи сверлят, то в поликлинику надо, то по дому дела. Но хоть до обеда подремать удавалось. Теперь не получалось и этого. Тимоша просыпался в шесть утра бодрым, как будто ночью тоже где-то дежурил и теперь хотел рассказать об этом всем. Оксана старалась, уносила его, шикала, пела ему шёпотом, но в двушке шёпот слышен из любого угла.
— Мам, я не знаю, что делать, — сказала как-то Оксана. — Может, тебе беруши купить?
— Покупала. Я в них слышу, как у меня сердце стучит, и ещё хуже.
— Может, мне с ним днём у подруги сидеть?
— С восьмимесячным ребёнком у подруги сидеть до обеда семь раз в месяц? У подруги своя жизнь.
Идея пришла ей в голову в пятницу, прямо на смене, когда она в третьем часу ночи мыла пол в коридоре. Нина вдруг ясно представила себе пустую квартиру этого Серёги, про которую Максим рассказывал каждую субботу. Там тихо, там никто не дёргает, там можно выспаться и подумать. Максим говорил об этом так, как говорят о санатории.
В субботу Максим пришёл к часу, с подгузниками и бананом. Поиграл с Тимошей на ковре, покачал его на коленке, потом они с Оксаной и Ниной сели обедать. Максим ел котлеты, которые принёс с собой в контейнере.
— Сам жарил? — спросила Нина.
— Ну а кто же, — кивнул зять. — Я там приноровился, в выходной налеплю на неделю и морожу.
— Молодец. Максим, я тебе вот что хотела сказать, ты только не пугайся.
Максим сразу перестал жевать. Оксана тоже насторожилась, потому что мать таким спокойным голосом обычно говорила, когда что-то уже решила.
— Я тебя сюда жить не зову, — продолжила Нина. — Ты не думай. Я понимаю, что вчетвером в двушке жить нельзя, мы тут друг другу на головы сядем.
— Нина Петровна, да я и сам понимаю, — с облегчением закивал Максим. — Я поэтому и не напрашиваюсь.
— Вот и хорошо. Поэтому давай поменяемся. Ты сюда, к жене и сыну, а я туда, к твоему Серёге. Ты сам рассказывал, там тихо и никого нет. Мне больше ничего и не надо, мне после ночных спать надо. Я там буду тише мыши, коммуналку оплачу, сколько скажешь. В свои выходные буду сюда приезжать, Тимошу нянчить.
Максим положил вилку. Потом зачем-то опять её взял.
— Ну это, — сказал он. — Это надо у Серёги спросить.
— Спроси, конечно. Он же на вахте, но телефон-то у него есть. Я в понедельник с ночной приду и поеду. Ты мне адрес напиши.
— В понедельник?
— А чего тянуть? Вещей у меня немного.
Оксана смотрела то на мать, то на мужа. По лицу было видно, что эта идея ей нравится, и нравится даже больше, чем она готова показать.
— Макс, а правда, — сказала она. — Это же отличный вариант. Ты бы с Тимошей был каждый день, а мама бы выспалась наконец.
— Да, отличный, — согласился Максим без всякой радости. — Я поговорю.
Уехал он в этот раз раньше обычного, в четыре часа. Сказал, что забыл про встречу с заказчиком.
В воскресенье Нина собрала сумку. Положила халат, тапочки, два комплекта белья, полотенце, зарядку от телефона, книжку, которую третий месяц не могла дочитать, и свою подушку. Подушку она брала всегда, даже в санаторий однажды возила, потому что на чужих ей не спалось. Сумку она поставила в прихожей у двери, рядом с обувной полкой.
— Мам, ты что, серьёзно? — спросила Оксана, увидев сумку.
— А что тут несерьёзного? На работе люди сменами меняются постоянно, у кого что случилось. Вот и мы комнатами поменяемся.
— А если Серёга не разрешит?
— Тогда Максим мне так и скажет. Я взрослая, переживу.
В понедельник Нина пришла с ночной в девятом часу и сразу позвонила Максиму.
— Максим, доброе утро. Я дома, собранная. Адрес напиши, я на такси доеду.
— Нина Петровна, — Максим говорил быстро и как-то запыхавшись. — Тут такое дело, туда сложно добраться. Там дом без номера, то есть номер есть, но его нет на доме. Он за гаражами стоит, во дворе, и таксисты его не находят. Я сам в первый раз полчаса искал.
— Так ты меня сам отвези.
— Я бы с радостью, но я сегодня на объекте до вечера. И завтра тоже. Может, в четверг?
— Ну давай в четверг, — легко согласилась Нина. — Мне не горит.
Она положила трубку и пошла ложиться. Сумку разбирать не стала. Тимоша как раз проснулся после утреннего сна и с радостным криком пополз к бабушке. Добрался до сумки, ухватился за ручку и встал, покачиваясь.
— Видишь, — сказала ему Нина, — бабушка уезжает, а ты уже держишься.
Оксана в этот день мужу не звонила, но вечером спросила, будто между делом:
— Мам, а тебе не кажется странным, что он за тринадцать месяцев ни разу меня туда не позвал? Ну хоть посмотреть, где он живёт.
— Ты же с животом была, потом с грудным. Куда тебя звать.
— А потом? Тимоше уже восемь месяцев. Мы бы на коляске доехали.
Нина пожала плечами. Она правда ни о чём таком не думала. Её интересовало одно: чтобы где-то был диван, на котором можно проспать до обеда, и чтобы никто не стучал ложкой.
В четверг она опять вернулась с ночной, опять позвонила.
— Нина Петровна, тут новости, — сказал Максим. — Серёга ремонт затеял. Прямо сейчас там обои ободраны, пол вскрыт, пыль стоит. Я сам на раскладушке сплю в углу.
— Максим, я пятнадцать лет в больнице. У нас в прошлом году в отделении ремонт был, мы полгода по плёнке ходили и кушетки из палаты в палату таскали. Я на раскладушке в общежитии всю молодость проспала. Пыль меня не пугает, меня Тимоша в шесть утра пугает.
— Да там и воды нет, трубы меняют.
— Так ты там как живёшь без воды?
— Ну, я, — Максим замолчал. — Я у соседа моюсь.
— Вот и я у соседа помоюсь. Люди добрые, не откажут.
— Нина Петровна, давайте в субботу, я приеду и всё обсудим.
— Давай в субботу. Сумка стоит, я готова.
Оксана слушала этот разговор, сидя на полу рядом с Тимошей, и лицо у неё было уже не удивлённое, а какое-то сосредоточенное. Когда Нина положила трубку, дочь спросила:
— Мам, а Серёга на вахте с прошлой осени. Он как ремонт делает, если его там нет?
— Может, бригаду нанял.
— А Максим тогда почему говорит, что сам на раскладушке спит среди этой бригады?
В субботу Максим пришёл в час, как всегда. С подгузниками, с бананом и с контейнером котлет. В прихожей он чуть не споткнулся о сумку и посмотрел на неё с таким выражением, будто там лежала бомба.
— Ты проходи, проходи, — сказала Нина. — Сумка не кусается.
За обедом Оксана была непривычно молчаливой. Максим рассказывал про ремонт у Серёги, про то, как там всё сложно, про плитку, которую никак не довезут. Нина ела котлету и кивала.
— Макс, — вдруг сказала Оксана, — а на каком этаже Серёга живёт?
— На пятом, — ответил Максим. — То есть на четвёртом. Там нумерация странная, первый этаж считается цокольным, поэтому вроде пятый, а по факту четвёртый.
— А какой у Серёги подъезд?
— Второй.
— А он с какой вахты сейчас, с какой стороны? В прошлый раз ты говорил, что он на севере, а в позапрошлый, что под Оренбургом.
— Он переводился.
— А ты там сейчас кем работаешь?
— Мебель по заказам собираю. А ночью на разгрузке подрабатываю.
— Ночью? — Оксана подняла брови. — А спишь ты когда?
— Днём сплю, там же тихо.
— Там же ремонт, — напомнила ему Нина совершенно спокойно, без всякого подвоха, просто потому что сама про это помнила.
Максим открыл рот и закрыл. Взял ещё одну котлету.
— И вот ещё что, — продолжала Оксана. — Кто тебе рубашки гладит?
— Сам глажу.
— Макс, ты утюг последний раз на свадьбе в руках держал, и то я его держала, а ты рядом стоял. У тебя стрелки на рукавах. Ты стрелки на рукавах в жизни не делал, ты даже не знаешь, что это такое.
— Научился, — буркнул Максим. — Тебе что, не нравится, что я глаженый прихожу?
— Мне нравится, мне непонятно.
Нина решила перевести разговор, потому что ей вовсе не хотелось, чтобы молодые ругались при ней за столом. Ей хотелось только узнать адрес.
— Максим, давай я сегодня с тобой и поеду, — предложила она. — Раз ты сам меня отвезёшь, то и таксист не нужен.
— Сегодня никак, — Максим замотал головой. — Там у Серёги сосед. С собакой. Алабай у него, здоровый. Сосед на ночь уходит, а собака воет до утра, стены тонкие. Я сам не сплю неделю.
— Ты же ночью на разгрузке, — удивилась Нина. — Тебе какая разница, воет она или нет?
— Ну, не каждую ночь на разгрузке.
— Мне тоже не каждую ночь спать. Мне днём спать, а днём, я так понимаю, собака отсыпается.
Максим посмотрел на жену, на тёщу, на сумку в прихожей, которую было видно из кухни. Потом вздохнул и сказал тоном человека, который наконец нашёл выход:
— Нина Петровна, давайте я вам денег дам на съём. Снимете себе комнату где-нибудь поближе к больнице, там и будете спать. Я вам двадцать тысяч в месяц переводить буду.
Оксана даже вилку уронила.
— Какие двадцать тысяч? — спросила она. — Ты мне на смесь пятьсот рублей переводишь и пишешь, что до зарплаты последние. Я в прошлом месяце у мамы на прогулочную коляску занимала.
— Я займу, — ответил Максим.
— У кого? У Серёги с вахты?
— Не надо мне ничего занимать, — вмешалась Нина. — Мне съём не нужен, мне поменяться надо. Ты говоришь, там, где ты живёшь, тихо. Вот туда я и поеду. А не хочешь меня туда везти, так и скажи, я пойму. Только не выдумывай про собак.
— Я не выдумываю.
— Ну тогда в понедельник. Я с ночной приду, сумка стоит.
Максим ушёл через полчаса, забыв на столе пустой контейнер. Оксана долго на этот контейнер смотрела.
— Мам, — сказала она наконец. — Он же синий. У нас такого никогда не было. И котлеты эти. Там чеснок и лук тёртый, а не рубленый. Макс так не делает, он вообще не знает, что лук можно тереть.
— Может, в интернете посмотрел.
— Мам, ты правда ничего не понимаешь или делаешь вид?
— Я понимаю одно: я две недели не спала.
В понедельник сумка стояла у двери. Максим не взял трубку, потом написал, что на объекте нет связи. В четверг сумка стояла у двери, Максим позвонил сам и сказал, что Серёга против чужих людей в квартире. В субботу он не пришёл совсем, сославшись на срочную подработку, а вечером перевёл Оксане три тысячи с подписью «на Тимошу». Оксана посмотрела на перевод и засмеялась, но нерадостно.
— Три тысячи, мам. Он за год столько разом не переводил. Испугался, что ли.
Звонок раздался в следующий вторник, в одиннадцатом часу. Нина только что пришла с ночной и лежала на своём диване, накрыв голову подушкой, а в маленькой комнате Тимоша что-то увлечённо рассказывал маме. На экране телефона было написано «Галина, сватья». Нина этот номер сохранила ещё перед свадьбой и ни разу по нему не звонила.
— Нина, здравствуй, это Галина, мама Максима, — голос в трубке был тихий и очень усталый. — Ты извини, что я вот так, без повода. У меня сегодня выходной, я всё утро думала, звонить или нет.
— Здравствуй, Галя. Что случилось? С Максимом что-то?
— Да ничего с ним не случилось, в том-то и дело. Нин, ну заберите вы его наконец. Он у меня в большой комнате живёт, я ему и стираю, и готовлю, и рубашки глажу, а он говорит, что вы его к себе не пускаете. Я же понимаю, у тебя двушка, у вас ребёнок маленький. Но я уже не могу. Мне пятьдесят семь лет, я кастеляншей работаю, прихожу со смены, а он на диване лежит. Или спит, или в телефоне. В субботу к вам едет, я ему котлеты в контейнер кладу, чтобы с пустыми руками не приходил.
Нина медленно села на диване.
— Галя, погоди, — сказала она. — Он у тебя живёт? С каких пор?
— Как съехали они со съёмной, так и живёт. С прошлой осени.
— А Серёга?
— Какой Серёга? Серёжка Лапин? Так он же в Тюмени давно, у него там семья, жена, двое детей. Они квартиру тут продали позапрошлой зимой.
— А ремонт? А собака у соседа?
— Нин, ты о чём? Какая собака?
Нина помолчала, потом спросила уже прямо:
— Галя, а ты разве не говорила, что тебе с младенцем тяжело? Что у тебя давление и что Оксана с ребёнком к тебе не поедет?
— Я? — в трубке стало совсем тихо. — Нина, я ему, когда он пришёл, сразу сказала: вези Оксану, у меня две комнаты, как-нибудь поместимся, я с ребёнком помогу. Я ж бабушка. А он говорит: нет, мама, тёща против. Она Оксану от себя не отпустит, а меня на порог не пускает, пока я на ноги не встану. И ещё сказал, чтобы я тебе не звонила, потому что ты на меня злая и хуже сделаю.
— Мне он про тебя то же самое говорил, — медленно ответила Нина. — Слово в слово. Что ты злая и звонить не надо.
Какое-то время обе молчали. Потом Галина вздохнула так, что было слышно, наверное, в соседней квартире.
— Вот ведь выдумщик, — сказала она без злости, а скорее с удивлением. — Я ведь думала, ты какая-то строгая. Я тебе даже на Тимошины полгода подарок не решилась передать сама, через него отдала. Комбинезон жёлтый.
— Жёлтый комбинезон был, — подтвердила Нина. — Максим сказал, что сам выбирал.
— Сам выбирал, — повторила Галина и вдруг засмеялась, устало и коротко. — Я его в «Детском мире» два часа выбирала, по размерной сетке.
— Галь, а ты где кастеляншей работаешь?
— В областной, в хирургическом корпусе. Бельё выдаю.
— А я в терапевтическом санитаркой. Пятнадцать лет.
— Да быть того не может, — Галина даже голос повысила. — Это же через дорогу. Мы же с тобой, получается, на одном крыльце стоим, когда пересменка.
— Получается, стоим.
Нина рассказала ей про свою затею, про сумку у двери и про то, как Максим придумывал то гаражи, то ремонт, то алабая. Галина слушала и иногда тихо охала.
— Нин, а ты ведь с ночных, — сказала она, дослушав. — Я знаю, что это такое, я до больницы десять лет на комбинате в три смены отработала. Слушай, а приезжай ко мне. Правда. Пусть он к вам едет, к жене и к сыну, раз уж так. А ты в его комнату. Я днём на работе, в квартире никого, тихо. Соседей с собакой у меня нет, клянусь.
— Галь, неудобно как-то.
— Неудобно мне, когда взрослый сын у меня на шее сидит, а жена его с ребёнком у тебя в проходной живёт. Вот это неудобно. А это нормально. Поменяемся, как ты и хотела.
— Он же откажется.
— А мы его спрашивать не будем, — ответила Галина. — Он в субботу к вам поедет, так ведь? Вот в субботу и решим.
Оксане Нина рассказала всё сразу, как только положила трубку. Дочь выслушала молча, держа Тимошу на руках, потом отдала его матери и ушла в ванную. Вышла минут через десять, умытая и собранная.
— Мам, я даже не злюсь, — сказала она. — Точнее, злюсь, но как-то странно. Он же не к другой женщине ушёл, он к маме ушёл. На диван. И врал мне тринадцать месяцев про Серёгину квартиру, лишь бы на этом диване лежать.
— Он не лежать хотел, — ответила Нина. — Он, наверное, стеснялся. Мужчине тридцать лет, а ему жить негде, кроме как у тёщи в проходной.
— И поэтому он решил жить у мамы в большой комнате и мне про это не говорить. Очень логично.
— Я не оправдываю, я объясняю.
В субботу Максим пришёл в час, как всегда, с подгузниками и контейнером. Нина стояла в прихожей одетая, в куртке, с сумкой в руке. Оксана стояла рядом с Тимошей на руках. Телефон Нины лежал на обувной полке, и из него было слышно, как дышит Галина.
— Здравствуй, Максим, — сказала Нина. — Адрес больше не нужен, я его знаю.
— Какой адрес? — Максим застыл с пакетом в руках.
— Мамин, сынок, — сказал телефон голосом Галины. — Мамин адрес Нина Петровна знает. И этаж знает, и подъезд, и что собаки у меня нет. Я ей сама всё рассказала.
Максим посмотрел на телефон, потом на жену.
— Мам, ну ты зачем, — выдохнул он.
— Затем, что мне пятьдесят семь лет, а я глажу тебе рубашки, в которых ты к жене ездишь. И стрелки на рукавах делаю, между прочим. И котлеты жарю, которые ты за свои выдаёшь.
— Макс, ты мне год врал? — спросила Оксана. Голос у неё был ровный, она явно готовилась к этому разговору всю неделю.
— Я не врал, — начал Максим, потом осёкся. — Ну, врал. Я хотел сначала на ноги встать, а потом уже.
— На каких ногах, Макс? У мамы на диване?
— Мне стыдно было, понимаешь? — Максим поставил пакет на пол. — Прийти к тёще в проходную комнату жить, как нахлебник. Все бы говорили, что я жену прокормить не могу и сам к ней на шею сел.
— А ходить сюда по субботам с мамиными котлетами тебе не стыдно было? — спросила Нина.
Максим ничего не ответил.
— Я тебя не выгоняю и не ругаю, — продолжила Нина. — Я поменяться предлагаю. Как и три недели назад. Ты сюда, к жене и сыну, а я к твоей маме. Мы с Галиной всё обсудили. Ключ от маминой квартиры давай.
— Не нужен Нине его ключ, я ей запасной отдам, — сказал телефон. — Нин, приезжай, я тебе постелила уже. А свой ключ пусть Оксане отдаст, пусть лежит у неё, чтобы он назад не прибежал.
Максим постоял ещё немного в прихожей. Потом полез в карман, достал связку ключей, снял один и протянул жене. Оксана взяла ключ и положила его на полку рядом с телефоном.
— Тимошу ночью ты встаёшь, — сказала она мужу. — Смесь по часам. Подгузники в шкафу. И гулять в одиннадцать.
— Я понял, — кивнул Максим.
— Ничего ты пока не понял, — ответила Оксана. — Но поймёшь.
Нина взяла сумку и вышла. Тимоша, которого Оксана держала у двери, помахал ей рукой, так, как умел, раскрывая и закрывая ладошку, так же, как махал ей каждый раз, когда она уходила на смену.
Галина жила в панельной девятиэтажке в двадцати минутах пешком от больницы. Встретила она Нину у подъезда, в домашней кофте, и сразу забрала у неё сумку.
— Давай сюда, я донесу, у меня руки к мешкам привычные, — сказала она. — Лифт у нас работает через раз, так что пешком на четвёртый.
— У меня руки тоже к мешкам привычные, — ответила Нина. — Я санитарка, Галя.
— Ну тогда вместе понесём.
Большая комната у Галины была светлая, с диваном, шкафом и телевизором. Диван был застелен свежим бельём, на нём лежала сложенная стопкой одежда Максима, которую Галина не успела убрать.
— Это я ему завтра отнесу, — сказала она. — Или пусть сам заберёт. Ты располагайся, Нин. Вот полка твоя, вот вешалки. Я в маленькой сплю, я тебе мешать не буду.
— Галь, а сколько я тебе должна за коммуналку?
— Нисколько. Ты мне сына с шеи сняла, это дороже любой коммуналки.
В понедельник Нина пришла с ночной, приняла душ, легла на Максимов диван, положила свою подушку и проснулась в третьем часу дня. Сама проснулась, без будильника, без ложки, без визга.
Галина пришла вечером, увидела Нину на кухне и спросила:
— Выспалась?
— Галь, я не помню, когда я последний раз так спала. Лет пятнадцать назад, наверное, до больницы.
— Ну вот и спи. Я сегодня гречку с котлетами сделала. Настоящими, не контейнерными.
Они сидели на кухне допоздна. Галина рассказывала про Максима, как он в пятом классе прятал дневник под ванну, чтобы не показывать двойки, и как она его нашла через три месяца, когда пришёл сантехник. Нина рассказывала про Оксану, про своего бывшего мужа, который уехал в другой город, когда дочери было десять, и с тех пор звонил на дни рождения.
— Ты знаешь, я ведь на тебя год обижалась, — призналась Галина. — Думала, какая ж ты жёсткая женщина, что зятя к себе не пускаешь. А ты вон какая.
— А я на тебя обижалась, что внука не хочешь видеть. Думала, давление у неё, видите ли.
— Давление у меня, кстати, есть, — сказала Галина. — Но не от внуков, а от сына.
Через неделю они уже ходили на работу вместе, если смены совпадали. Выходили в половине восьмого, шли через сквер, у больничного крыльца расходились в разные корпуса. После смены встречались там же.
Оксана звонила матери почти каждый день.
— Мам, он встаёт ночью, — рассказывала она в первую неделю удивлённым голосом. — Представляешь, сам встаёт. Я сначала лежала и ждала, что он меня толкнёт, а он встал, смесь развёл и покормил. Два раза за ночь.
— Ну, ему тридцать лет, не пять.
— Мам, я тоже думала, что тридцать. Оказывается, иногда пять.
Через месяц Максим устроился на тот же склад, откуда его сократили, только теперь официально и в дневную смену. Оксана рассказывала, что по вечерам он гуляет с Тимошей сам, а она за это время успевает хоть что-то по дому сделать. Ещё через месяц Максим начал брать дополнительные смены в выходные и сказал жене, что к весне они снимут своё жильё.
— И ты веришь? — спросила Нина.
— Мам, я теперь вижу, куда он ходит и во сколько приходит, — ответила Оксана. — Верю.
Нина приезжала к ним в свои выходные, два или три раза в месяц. Тимоша встречал её радостно, но быстро отвлекался и полз к отцу, который сидел на ковре и строил ему башни из кубиков. Нина смотрела на это спокойно. Ей было хорошо уже оттого, что внук здоров, дочь не плачет, а она сама наконец высыпается.
— Нин, а ты не ревнуешь? — спросила её как-то Галина вечером на кухне. — Он же теперь папкин совсем.
— Я? — Нина пожала плечами. — Я, Галя, третий месяц сплю. Мне сейчас кажется, что я вообще ничего не ревную.
К весне молодые нашли однокомнатную квартиру недалеко от склада, в новом доме, с приличным ремонтом. Прежние жильцы съезжали только в конце месяца, и въехать молодые могли на три дня позже, чем Нина собиралась вернуться домой.
— Мам, может, ты у Галины ещё три дня поживёшь? — спросила Оксана по телефону.
— Нет уж, — ответила Нина. — Я у Галины четыре месяца прожила, пора и честь знать. Три дня как-нибудь вчетвером перетерпим.
Галина провожала её до такси с сумкой, в той же домашней кофте.
— Нин, ты заходи, — сказала она. — Правда заходи. Мы ж в понедельник всё равно вместе на смену.
— В понедельник у меня ночная.
— Ну значит, во вторник утром я тебя у крыльца встречу, пойдём до сквера.
— Встретишь, — пообещала Нина.
Дома Тимоша стоял в проходной комнате у дивана и держался за колено Максима, который сидел на краю. Ему был уже год, он пошёл самостоятельно ещё месяц назад и теперь топал по квартире, раскинув руки. Нина разулась, сняла куртку, села на корточки и протянула к нему руки.
— Тимоша, иди к бабушке.
Тимоша посмотрел на неё внимательно, потом развернулся и уткнулся Максиму в колени.
— Он просто отвык, Нина Петровна, — растерянно сказал Максим. — Вы же только по выходным приезжали.
— Я знаю, — ответила Нина и встала. — Ничего страшного.
Она взяла его на руки вечером, когда Оксана пошла в душ, и Тимоша заплакал так, что Максим прибежал из кухни. Забрал сына, покачал, тот сразу успокоился и засопел у отца на плече.
На второй день Тимоша уже не плакал, когда Нина проходила мимо, но и близко не подходил. Смотрел на неё из-за Оксаниной ноги, как на гостью, которая зашла надолго.
— Мам, тебе обидно? — спросила вечером Оксана, когда они вдвоём сидели на кухне.
— Обидно, — честно ответила Нина. — Но я ж сама уехала. Я четыре месяца спала, а он четыре месяца с отцом был. Я на это и меняла.
— Ты не жалеешь?
— Оксана, я впервые за пятнадцать лет на работу выспавшаяся хожу. Галина вон подругой стала. Вы с Максимом вроде семья опять. О чём мне жалеть? Отойдёт он.
На третий день Нина пришла с дневной смены в пятом часу. Максим был на складе, Оксана собирала вещи в коробки. Нина переоделась, села на пол в проходной рядом с коробкой, где лежали Тимошины игрушки, и начала их перебирать. Достала жёлтого пластмассового утёнка, пожала ему живот, утёнок пискнул.
Тимоша, который возился у дивана, замер. Потом отпустил покрывало и пошёл к ней, раскинув руки и покачиваясь. Дошёл, остановился, посмотрел на утёнка, потом на Нину. Взял утёнка, пискнул им сам и сел ей на колени, как будто и не уходил никуда.
— Оксана, — позвала Нина негромко, чтобы не спугнуть. — Иди посмотри.
Оксана выглянула из маленькой комнаты с коробкой в руках, увидела их на полу и ничего не сказала. Поставила коробку и пошла на кухню ставить чайник.
