— А что вы как неродные? — Галина Петровна поставила на стол тарелку с блинами так, что сметана подпрыгнула. — Чужого дядьку им подавай из пробирки! Номер двести сорок семь, глаза карие, рост сто восемьдесят, любит плавание. Тьфу! А у вас свой брат есть, Серёжка. Родная кровь!
Марина посмотрела на мужа. Андрей сидел над блином и старательно сворачивал его в трубочку, хотя блины никогда в трубочку не сворачивал, всегда ел вилкой, треугольничками. Когда он нервничал, руки у него всегда что-то делали отдельно от головы.
— Мам, мы это обсуждали, — сказал он блину.
— Ничего вы не обсуждали! Вы мне сказали, что в клинике есть банк и что там «анонимно». А я тебе говорю: зачем анонимно, когда есть Серёжа? Он здоровый, как бык. Трое детей! Трое, Андрюша! Уж там-то всё в порядке, будь спокоен.
Марина вздохнула и взяла блин. Семь лет брака, и пять из них по врачам. Сначала думали, что дело в ней. Она сдала все анализы, какие только придумало человечество, пропила курс витаминов, два курса гормонов, съездила в Кисловодск на воды, потому что соседка посоветовала. А потом Андрей наконец дошёл до уролога. Потом до второго. Потом была операция, на которую они возлагали последнюю надежду, и спокойный седой врач в Москве, который снял очки, протёр их и сказал:
— К сожалению, сперматозоиды не найдены. Своего генетического ребёнка у вас не будет. Скорее всего, это последствия перенесённого в подростковом возрасте паротита с осложнением на яички. Остаётся донорская программа.
Паротит, то есть свинка. Андрей в четырнадцать лет две недели пролежал с температурой под сорок, Галина Петровна до сих пор вспоминала это, как войну.
— Я ж их двоих тогда выхаживала, — рассказывала она всем, кто соглашался слушать. — Серёжка первый заболел, от него Андрюшка подхватил. Лежали в одной комнате, как два хомяка, щёки во, — и показывала руками что-то размером с арбуз.
И вот теперь, выходит, хомяки выросли, и одному из них это обошлось в собственных детей.
— Галина Петровна, — осторожно начала Марина, — а вы подумали, как это будет? Серёжа будет приходить к нам в гости, смотреть на ребёнка и знать, что он его…
— Дядя он ему будет! — отрезала свекровь. — Дядя! Ты думаешь, он станет права качать? Серёжке своих троих выше крыши хватает, он не знает, куда от них деваться. А так хоть внук будет наш, шмелёвский. Нос наш, уши наши. Посмотрите на Андрюшу и на Серёжу, они ж на одно лицо! Никто никогда не догадается.
Андрей наконец свернул блин в идеальную трубочку и положил обратно на тарелку.
— Марин, а может, правда? — тихо сказал он. — Мне… мне бы так легче было. Что он хоть на меня похож будет. Хоть чуть-чуть.
И Марина сдалась. Потому что вот на это ей ответить было нечего.
Серёжу пошли просить в гараж. Галина Петровна считала, что такие разговоры надо вести на мужской территории, «без баб», поэтому сама осталась дома, а Марину Андрей взял с собой только потому, что она категорически отказалась сидеть и ждать.
Сергей лежал под своей «Нивой», торчали только ноги в рабочих штанах и тапки на босу ногу.
— О, братуха! — донеслось из-под машины. — Ключ на тринадцать подай, будь человеком.
Андрей подал. Помолчал. Походил туда-сюда. Марина стояла у ворот и считала банки с огурцами на полке, их было двадцать три.
— Серёг, вылезь. Разговор есть.
— Если опять про деньги на мамин забор, то я в том месяце скидывался.
— Не про забор.
Сергей выкатился на своей лежанке, вытер руки ветошью и посмотрел на брата снизу вверх. Потом на Марину. Потом снова на брата.
— Так, — сказал он. — Чего случилось? Помер кто?
Андрей объяснял долго и путано: про свинку, про врачей, про программу. Сергей слушал, кивал, чесал затылок гаечным ключом. Марина видела, как у него постепенно вытягивается лицо, а потом, наоборот, расплывается.
— Подожди, — сказал он наконец. — То есть от меня надо… ну… это самое? В баночку?
— Ну да.
— И всё?
— Ну… анализы ещё. Кровь, инфекции, генетика там какая-то. Хорошо ещё, что тебе тридцать пять не стукнуло, после тридцати пяти донором уже не берут.
— Тьфу ты, — Сергей хлопнул себя по коленке и рассмеялся. — А я уж думал, почку. Да без проблем, Андрюх! Для брата-то разве жалко?
— Серёж, — сказала Марина, и голос у неё почему-то дрогнул. — Спасибо тебе. Правда.
— Да ладно, чего там. Свои же люди, — он встал, отряхнулся и вдруг посерьёзнел. — Только это… Оксанке, наверное, не надо говорить, да?
— Мама тоже так считает, — кивнул Андрей.
— Ну вот. Она у меня девушка с фантазией. Решит ещё, что я тут непонятно чем занимаюсь. Потом до пенсии не отмоюсь. Скажу, что на медкомиссию для работы. Когда ехать-то?
Вот так легко всё и решилось. Марина потом всю дорогу домой думала, что, может, зря она себя накручивала. Может, так и правильно, по-семейному.
— Видишь, — сказал Андрей у подъезда. — А ты боялась.
— Я не боялась. Я сомневалась.
— Это одно и то же, просто у женщин называется по-разному.
Она стукнула его сумочкой по плечу, и они впервые за долгое время смеялись вместе.
В клинику Сергей съездил через неделю. Отпросился с работы, сдал всё, что положено, и сразу позвонил брату.
— Всё, свободен как ветер. Там девочка такая строгая на ресепшене, я прям засмущался. Результаты, сказали, в приложении придут, а я это ваше приложение ставить не буду, у меня телефон и так тормозит. Я твой номер дал и бумажку подписал, что тебе можно всё сообщать. Ты ж там по всем бумагам главный.
Результаты пришли через пять дней, вечером, когда Марина резала салат. Андрей сидел на диване с телефоном, и она сначала даже не поняла, почему он так долго молчит.
— Андрюш, пришло?
— Пришло.
— И что там?
— Я не понимаю. Тут написано… Марин, иди сюда.
Она подошла, вытирая руки о полотенце. На экране была таблица, куча латинских букв и цифр, а в самой главной строчке, где концентрация, стоял ноль. И рядом приписка мелким шрифтом, которую Марина за пять лет хождений по клиникам научилась читать с первого раза: «Азооспермия».
— Это какая-то ошибка, — сказал Андрей. — Перепутали. Там же поток, мало ли.
— Наверное, — сказала Марина. И почему-то пошла выключать плиту, хотя на плите ничего не стояло.
На приём к своему репродуктологу они пошли через два дня. Андрей всю дорогу повторял, что сейчас им скажут про ошибку, извинятся и предложат пересдать. Марина молчала. У неё было нехорошее предчувствие, которое она пыталась задавить, но оно не давилось.
Ирина Викторовна, женщина лет пятидесяти с такой спокойной интонацией, что к ней хотелось ходить просто так, для нервов, долго смотрела распечатку. Потом заключение УЗИ, которое Сергею тоже сделали.
— Нет, ошибки тут нет, — сказала она. — Картина очень похожая на вашу, Андрей Николаевич. Выраженная атрофия, тоже, по всей видимости, после паротита. Изменения давние, лет пятнадцать, не меньше. Донором ваш брат быть не может, давайте смотреть варианты в банке.
Андрей кивнул. Марина видела, что он пока не понял. Он думал про банк, про донора, про то, что опять всё сначала. А у неё в голове уже щёлкнуло, и она сидела, вцепившись в ремешок сумки, и боялась поднять глаза.
— Ирина Викторовна, — тихо сказала она. — Пятнадцать лет — это точно? Не могло это… ну, скажем, лет пять назад случиться?
Врач посмотрела на неё поверх очков. Посмотрела долго и очень внимательно.
— Я комментирую только анализы, Марина Олеговна, — сказала она ровно. — А анализы говорят то, что говорят.
В машине Андрей завёл мотор и сидел, не трогаясь с места. Минуту. Две. Марина молчала.
— У него трое детей, — сказал он наконец. Не ей, а лобовому стеклу.
— Да.
— Никитке двенадцать. Серёга женился в двадцать один. А свинкой болел в шестнадцать.
— Андрюш…
— Мне четырнадцать было, ему шестнадцать. Мы в одной комнате лежали. Мама рассказывает, я тысячу раз слышал.
— Андрюш, поехали домой.
— Трое, Марин! — он вдруг ударил ладонью по рулю, и машина жалобно бибикнула. Какой-то дед с тележкой на парковке шарахнулся и погрозил им пальцем. — Трое! Она его тринадцать лет за нос водит! А он… он же их на руках носил, он ночами не спал, когда у Дашки астма была! Он Даньке велосипед в кредит купил!
Марина вдруг вспомнила Даньку, младшенького, пятилетнего. Рыжего, как морковка, с веснушками по всему лицу. Оксана всегда смеялась: «Это в моего прадеда, он у нас был огненный». А у Шмелёвых все тёмные, как грачи. Никитка светлый, почти белый, «в Оксанину маму». А средняя Дашка чернявенькая, кудрявая, «в Серёжину бабушку, вы что, фотографий не видели».
Марина видела фотографии Серёжиной бабушки. Бабушка была с прямыми волосами и строгая, как завуч.
— Поехали к маме, — сказала она. — Только, Андрюш, давай сначала подумаем, что говорить. Ладно?
— Не может быть, — сказала Галина Петровна и села мимо табуретки.
Точнее, не совсем мимо, а на краешек, и табуретка опасно накренилась, но Андрей успел подхватить. Марина налила ей воды. Свекровь выпила залпом, посмотрела в пустой стакан, будто там должны были появиться ещё какие-то новости, и повторила:
— Не может быть. Ну не может. Никитку я из роддома забирала. Я его первая на руки взяла, после Оксанки. Он на Серёжку… он же…
Она замолчала. Марина видела, как свекровь мысленно перебирает внуков одного за другим, прикладывает к ним сына, и ничего не прикладывается.
— Данька рыжий, — сказала вдруг Галина Петровна тонким голосом. — Я всегда думала, откуда. У нас в роду никогда… Она про прадеда своего говорила. А я на свадьбе с её матерью разговаривала, и мать сказала, что дед у них был лысый, как коленка. Я ещё тогда подумала: а рыжий-то откуда, если лысый? А потом думаю: ну лысый, может, до лысины рыжий был…
— Мам, — Андрей сел напротив. — Надо Серёге сказать.
— Надо, — эхом отозвалась свекровь. И вдруг вскинулась: — Надо! Кукушка! Столько лет! Я ей кольцо своей матери на свадьбу подарила! Золотое, с рубином! Я ей на каждый день рождения… Я сейчас сама ей позвоню!
Она потянулась за телефоном, и тут Марина сделала то, чего сама от себя не ожидала. Она просто накрыла телефон ладонью.
— Галина Петровна. Подождите.
— Чего ждать?!
— Подождите. Пожалуйста. Давайте просто подумаем, что будет дальше. Вот вы сейчас позвоните. Серёжа узнает. И что?
— Как что? Разведётся!
— И?
Свекровь открыла рот и закрыла.
— Трое детей, — продолжила Марина. Голос у неё дрожал, хотя она старалась говорить спокойно. — Никите двенадцать, переходный возраст на носу. Даше девять. Даньке пять. Для них Серёжа — папа. Единственный. Они его любят. Он их любит. Вы понимаете, что вы им жизнь сломаете? Всем четверым. Даже пятерым, Оксане тоже.
— Оксане так и надо!
— Может быть, — согласилась Марина. — Может, и надо. Я её не защищаю. Но дети-то тут при чём? А Серёжа при чём? Он что, будет счастливее, когда узнает? Он будет жить один в съёмной квартире и платить алименты на детей, которые ему, выходит, не родные. Потому что платить придётся, он же записан отцом.
— Он может оспорить, — сказал Андрей. — Через экспертизу.
— Может. И что? Тогда дети останутся без отца совсем. Официально. Ты ему этого хочешь?
— Я хочу, чтобы он правду знал! — Андрей тоже повысил голос. — Он мой брат! Я бы на его месте хотел знать!
— Ты на своём месте, — сказала Марина. — На своём месте ты узнал правду, и что, тебе от неё хорошо было? Когда тот профессор в Москве очки снимал? Ты потом месяц со мной не разговаривал. Ты мне развод предлагал, помнишь? Чтобы я «нашла нормального мужика». А ему что скажут? Не «у тебя не будет детей», а «у тебя детей и не было никогда». Все эти годы ты растил чужих, и все об этом знали, кроме тебя. Вот так ты ему скажешь?
Андрей молчал. Галина Петровна тоже молчала, крутила в руках пустой стакан.
— А если он сам когда-нибудь узнает? — спросила она наконец. — Вдруг сдаст куда-нибудь анализ?
— Он в поликлинику не ходил с армии, — фыркнул Андрей. — Его даже в клинику ради меня еле уговорили.
— Вот именно, — кивнула Марина. — Он не узнает. Если мы не скажем.
— А Оксанка так и будет жить как ни в чём не бывало? — свекровь снова закипела. — Улыбаться мне в глаза? Пироги на Пасху носить?
— Будет, — сказала Марина. — А вы будете есть эти пироги. И Даньку на выходные брать. Потому что он вас бабой Галей зовёт и больше никого так не зовёт.
Галина Петровна вдруг всхлипнула. Громко, по-детски. Потом ещё раз. Потом махнула рукой и ушла в комнату, откуда долго доносились сморкание и тихий голос, который разговаривал сам с собой. Андрей хотел пойти следом, но Марина покачала головой.
— Пусть. Ей надо.
Они посидели на кухне молча. На холодильнике висели рисунки внуков: Данькин кривой кот, Дашкина принцесса и Никиткин танк, ещё из третьего класса, с подписью «Бабушке от Никиты». Марина смотрела на этот танк и думала: какая, в сущности, разница, чьи там были гены, если танк нарисован для бабушки.
— А ему что скажем? — спросил Андрей. — Серёге. Он же спросит, как там результаты.
— Скажем, что всё подошло. Что материал заморозили и больше ездить не надо.
— Он поверит?
— Андрюш, он думает, что генетика — это когда глаза как у папы. Он поверит.
Сергей поверил. Даже обрадовался, что больше ехать не надо.
— Ну и отлично, а то я там в коридоре сидел, как дурак, со своей баночкой, а напротив мужик в пиджаке, тоже с баночкой. Глянули друг на друга и отвернулись. Дурдом, честное слово.
Галина Петровна два месяца ходила чернее тучи. На Оксану смотрела так, что та однажды спросила у Марины на кухне:
— Слушай, а чего твоя свекровь на меня волком глядит? Я ей чего сделала?
— Давление у неё, — сказала Марина и сама удивилась, как легко соврала. — Скачет. Она на всех так смотрит.
— А, ну понятно, возраст, — Оксана поправила пышные мелированные волосы и откусила кусок пирога. — Моя мать тоже, как давление, так на всех собак спускает.
Потом свекровь как-то отошла. Может, потому что Данька заболел ветрянкой и его привезли к бабушке: Оксане надо было на работу. Галина Петровна три дня мазала его зелёнкой, читала ему «Незнайку», а на четвёртый день позвонила Марине и сказала:
— Он мне сегодня говорит: «Баба Галя, ты у меня самая лучшая». Весь в зелёнке, как лягушонок. Какая мне разница, чей он? Мой он, и всё.
И положила трубку.
А Марина с Андреем выбирали донора. Это было и смешно, и страшно, и немного стыдно, будто они листают каталог интернет-магазина. Номер, рост, вес, цвет глаз, образование, группа крови. У некоторых были детские фотографии, и Андрей подолгу их разглядывал, прикладывал к своим, из старого маминого альбома.
— Вот этот, — сказал он однажды. — Смотри, уши торчат. Как у меня.
— У тебя не торчат.
— Торчат. Мама в школе шапку на меня специально натягивала, чтоб прикрыть. Слушай, а он ещё и инженер. И рыбалку любит.
— Там написано «рыбалку»?
— Ну… «активный отдых на природе». Это рыбалка, я тебе говорю.
Ирина Викторовна выслушала их выбор, кивнула и сказала одну-единственную фразу по юридической части:
— Раз вы оба даёте письменное согласие на донорскую программу, отцом ребёнка по закону будете вы, Андрей Николаевич, оспорить это потом не сможете ни вы, ни донор, и никаких прав на ребёнка донор иметь не будет.
Андрей весь вечер ходил с этим «отцом по закону» и повторял его, будто пробовал на вкус.
С первого раза не получилось. Со второго тоже. Марина плакала в ванной, чтобы Андрей не слышал, а он слышал и сидел под дверью, потому что ничего другого сделать не мог. С третьей попытки на тесте появились две полоски, бледные-бледные, такие, что Марина полчаса вертела тест под лампой и у окна, пока не поверила.
— Андрюш, — позвала она. — Иди сюда. Только не падай.
Он не упал. Он сел на край ванны и заплакал сам, взрослый тридцатитрёхлетний мужик с торчащими, как выяснилось, ушами.
Беременность была лёгкая. Ну как лёгкая: первые три месяца Марину тошнило от запаха кофе, от Андреева одеколона, от свекровиных котлет и почему-то от голоса ведущего прогноза погоды, хотя уж он-то точно ничем не пах. Галина Петровна носилась вокруг неё, как квочка, приносила банки с компотом, книжки про грудное вскармливание, изданные в восемьдесят девятом году, и советы.
— Руки над головой не поднимай, пуповиной обмотается.
— Галина Петровна, это суеверие.
— Суеверие не суеверие, а ты не поднимай. Андрюша тебе всё с верхней полки достанет. Андрюша, ну-ка иди сюда!
Сергей тоже заходил. Сначала стеснялся, мялся в прихожей, а потом освоился и стал приносить то яблоки с дачи, то детскую кроватку, оставшуюся от Даньки.
— Хорошая кроватка, крепкая, — говорил он, собирая её в углу спальни. — Трое на ней выросли, и четвёртый вырастет. Ну, в смысле… — он покосился на Марину и подмигнул. — Ну ты поняла.
Марина поняла. Он смотрел на её живот с таким тихим, гордым, собственническим выражением, что у неё внутри всё сжималось.
— Серёж, — осторожно сказала она однажды. — Ты только помни, что это Андрюшин ребёнок. Андрюшин и мой.
— Да ты чего, — искренне обиделся он. — Я ж не дурак. Андрюхин, конечно. Я только так, чуть-чуть… со стороны порадуюсь. Можно же?
Ничего нельзя было ему сказать. И запретить радоваться тоже было нельзя.
— Можно, — сказала Марина.
Андрей потом полночи ворочался.
— Может, всё-таки сказать ему? Хотя бы про донора, без остального. Что не он.
— И как ты это объяснишь? Почему мы сказали, что подошёл, а он не подошёл? Он спросит, что с анализами. И что ты ему ответишь?
— Скажу, что инфекция какая-нибудь нашлась.
— Тогда он пойдёт лечиться. И там ему всё расскажут.
Андрей застонал в подушку.
— Мы с тобой как в сериале. Как в этом, где все друг другу врут, а потом в последней серии свадьба и все всё прощают.
— Это в индийском, — сказала Марина. — А у нас, боюсь, будет «Пусть говорят».
Тёмка родился в апреле: три шестьсот, пятьдесят два сантиметра, с торчащими ушами. Андрей, когда первый раз увидел его в окошке роддома, заорал на всю улицу так, что с тополя слетели голуби.
— Уши! Мам, смотри, уши! Мои!
Галина Петровна вытирала глаза платком и кивала. Сергей стоял рядом с огромным голубым шаром в форме медведя и тоже вытирал глаза, только рукавом.
— Наша порода, — сказал он хрипло. — Шмелёвская.
Андрей поперхнулся, но промолчал.
На выписку собрали всех. Галина Петровна настояла, чтобы отметили у неё, «как у людей»: салаты, холодец, пироги, горячее. Приехали Сергей с Оксаной и детьми, Маринины родители из области, соседка Галины Петровны тётя Люба, которая когда-то нянчила ещё Андрея и поэтому считала себя членом семьи.
Тёмка спал в переноске, и ему не было никакого дела до гостей, до холодца и до тостов. А тостов было много. Сергей, который обычно пил мало, в этот раз наливал себе чаще, чем стоило, и с каждой рюмкой становился всё красноречивее.
— Я хочу сказать, — он встал, опрокинув вилку. — Я хочу сказать за брата. Андрюха, ты у меня… ты молодец. Ты столько лет ждал. И вот. Вот он! — он повёл рукой в сторону переноски. — Племяш! Наша кровь! Наша, я вам говорю, самая что ни на есть!
— Серёж, сядь, — тихо сказала Марина.
— Не, я скажу! Я, может, тоже чуточку к этому… причастен, так сказать, — он подмигнул всему столу разом. — Родная кровь, она ж не водица!
Оксана подняла глаза от салата. Марина видела, как она перевела взгляд с мужа на Андрея, с Андрея на Марину, с Марины на переноску. Медленно, внимательно.
— Серёжа, — ласково сказала Оксана. — Ты это про что сейчас?
— А? Да про то… про кровь. Родственники мы, — Сергей сел и сразу сделался меньше ростом. — Я образно. Для красоты.
— Для красоты, — повторила Оксана. И больше за весь вечер не сказала ни слова.
Позвонили в восемь утра. Марина только-только уложила Тёмку после ночного кормления и сама прилегла, когда на тумбочке заорал телефон Андрея.
— Андрюх, — голос у Сергея был такой, будто его ночью переехал трактор. — Андрюх, беда.
— Что случилось?
— Оксанка на развод подаёт.
Андрей сел на кровати. Марина тоже.
— Как на развод? Почему?
— Ну… — Сергей помолчал. — Я ей вчера сказал.
— Что сказал?
— Ну, что я донор. Она ж вчера всю дорогу молчала, а дома как начала: «Что значит причастен? Что значит наша кровь? Ты мне что-то недоговариваешь». Час пилила. Я и сказал. Думал, объясню нормально, по-человечески: брату помог, дело благородное, никакого там… ну, ты понял, только баночка. А она как взвилась! «Ты с его женой ребёнка сделал за моей спиной!» Я ей: «Какой сделал, Оксан, это медицина, наука!» А она: «Мне всё равно, какая наука, у тебя на стороне ребёнок, а я, дура, узнаю об этом последней, за столом, при всех!» Детей в охапку и к матери. А утром сообщение: подаю на развод, раз дети, значит, через суд. Алименты на троих, говорит, и квартиру делить будем.
Андрей молча посмотрел на Марину. Марина закрыла глаза.
— Андрюх, чего мне делать-то? — голос Сергея сорвался. — Я без них не могу. Без Даньки, без Дашки… Никитка трубку не берёт. Она ему, наверное, наговорила, что папка предатель. Андрюх, скажи ей ты. Скажи, что это просто медицина. Что там ничего такого. Может, тебе поверит.
— Серёг, — медленно сказал Андрей. — Я… я перезвоню.
Он положил телефон и долго на него смотрел.
— Ну вот, — сказал он. — Вот тебе и «Пусть говорят».
— Надо ехать к Оксане, — сказала Марина.
— Ты с ума сошла? Она тебя с лестницы спустит! Ты в её глазах теперь разлучница.
— Не спустит, — Марина встала и начала искать в шкафу джинсы, в которые пока не влезала. — Я знаю, что ей сказать.
— И что?
Марина нашла старые спортивные штаны и обернулась.
— Правду, Андрюш. Ей скажем правду. Ему не будем.
Оксанина мать жила в панельной девятиэтажке на другом конце города. Дверь открыла сама Оксана, в халате, с опухшими глазами и таким лицом, что Марина на секунду пожалела, что не взяла с собой Андрея.
— Ты? — Оксана не пошевелилась. — Чего пришла? Поздравлять меня? Или ребёнка показать, какой он у вас красивый вышел, вылитый Серёжа?
— Поговорить надо. Пять минут.
— Не о чем мне с тобой разговаривать.
— Есть о чём, Оксан. Давай не в подъезде.
Может, что-то было в Маринином голосе. Оксана поджала губы, но посторонилась. Из комнаты выглянул Данька, рыжий, взлохмаченный, и радостно заорал:
— Тётя Марина! А где маленький?
— Маленький с дядей Андреем, — улыбнулась Марина. — Спит.
— Иди мультики смотри, — прикрикнула на него Оксана. — И дверь закрой.
Они прошли на кухню, шестиметровую, с клеёнкой в цветочек и магнитиками из Анапы на холодильнике. Оксана села у окна и скрестила руки на груди.
— Ну? Будешь рассказывать, что это наука и медицина? Серёжа мне уже рассказал. Три раза. Про баночку.
— Не буду, — Марина села напротив. — Оксан, Серёжа не донор.
— Ага. Конечно. А кто донор? Святой дух?
— Анонимный. Из банка клиники. Номер у него есть, фамилии нет.
Оксана скривилась.
— Ну да. Серёжа мне вчера полчаса божился, что он. А теперь ты пришла сказать, что не он. Ты меня совсем за дуру держишь?
— Серёжа думает, что он донор. Мы ему так сказали.
— Зачем?
Марина помолчала. Она всю дорогу в такси подбирала слова, и сейчас все они куда-то подевались.
— Потому что он не может быть донором, Оксан. Он сдал анализ. Там ноль. Совсем. Врач посмотрела УЗИ и сказала, что это давно. После свинки. Он ведь в шестнадцать болел, вместе с Андрюшей. Врач сказала, что так уже лет пятнадцать, не меньше.
Стало очень тихо. За стенкой бубнил мультик, что-то про фиксиков. Оксана сидела неподвижно, со скрещёнными руками, и только лицо у неё менялось. Сначала непонимание. Потом злость. Потом, медленно, что-то другое, отчего у неё сошла краска со щёк, даже там, где был румянец от слёз.
— Ты врёшь, — сказала она шёпотом.
— Результаты у Андрея в телефоне. Серёжа сам дал его номер, приложение ставить не захотел.
— Врёшь…
— Оксан. Я не для того приехала, чтобы тебя стыдить. Честно. Я вообще никогда не собиралась тебе это говорить. И Серёже мы не сказали. Ни Андрей, ни я, ни Галина Петровна.
— Галина Петровна знает? — Оксана вздрогнула.
— Знает.
— То-то она на меня тогда… — Оксана не договорила. Прижала ладонь ко рту.
Помолчали. Оксана смотрела в окно, где на детской площадке двое мальчишек отбирали друг у друга самокат.
— Он же их любит, — сказала она вдруг глухо. — Он, дурак, их так любит. Даньку особенно. Он его на рыбалку с трёх лет таскает. Я думала, никогда… Я думала, никто никогда…
— Никто и не узнает, — сказала Марина. — Если ты заберёшь заявление.
Оксана резко повернулась.
— Это что, шантаж?
— Нет. Я не пойду ему рассказывать, даже если не заберёшь. Не хочу, чтобы у Серёжи вся жизнь рухнула. И у детей. Я хочу, чтобы ты поняла одну вещь. Ты сейчас разводишься с человеком, у которого, как ты решила, на стороне ребёнок. А у него нет ребёнка на стороне. У него вообще нет своих детей, Оксан. Есть только твои. Он столько лет их растит и ничего не знает. И пусть не знает. Но разводиться с ним из-за этого… — Марина развела руками. — Как-то уж совсем некрасиво получается. Ты не находишь?
Оксана долго молчала. Потом встала, налила себе воды из-под крана, выпила полстакана, остальное вылила в раковину.
— Кто ещё знает? — спросила она, не оборачиваясь.
— Мы трое. И врач. Врач никому не скажет, ей нельзя.
— А ваш… ну, ребёнок. Тёма. Он правда от донора?
— Правда. Номер восемьсот двенадцать. Инженер. Любит «активный отдых на природе».
Оксана вдруг нервно хмыкнула. Потом ещё раз. А потом расхохоталась, громко, некрасиво, до слёз, упёршись руками в раковину. Марина испугалась, что это истерика, но Оксана отсмеялась, вытерла глаза рукавом халата и повернулась.
— А Серёжка-то, — сказала она сквозь всхлипы. — Серёжка-то вчера… «Я, говорит, чуточку причастен». Причастен он! Господи, какой дурак. Какой же он у меня дурак…
И было в этом «у меня» что-то такое, отчего Марина поняла: всё. Развода не будет.
Через неделю Сергей приехал к брату с тортом «Прага» и бутылкой коньяка. Сиял, как начищенный самовар.
— Помирились! — объявил он с порога. — Андрюх, Марин, помирились! Представляете? Сама позвонила! Говорит: «Я подумала и поняла, что ты хотел как лучше. Ты у меня, говорит, добрый человек, для брата ничего не пожалел». Простила, представляете? Сказала, что это благородный поступок, только в следующий раз, говорит, чтобы со мной советовался. Я говорю: «Оксаночка, какой следующий раз, я уже всё, отдонорился». А она смеётся!
Андрей молча взял торт. Марина молча взяла коньяк.
— Я, значит, в пятницу её в ресторан веду, — продолжал Сергей, стаскивая ботинки. — Цветы купил. Пятнадцать роз. Нет, двадцать одну. А где Тёмка? Дайте на племяша посмотреть. Ух ты, как вырос! Уши-то, уши! Наши, шмелёвские!
Он склонился над кроваткой, той самой, крепкой, на которой выросли трое его детей, и тихо, с такой нежностью, какой Марина от него никогда не слышала, сказал:
— Ну привет, родная кровь.
Андрей отвернулся к окну. Марина пошла ставить чайник.
Вечером, когда Сергей уехал, а Тёмка уснул, Андрей сел рядом с ней на кухне и долго молчал.
— Знаешь, что меня больше всего убивает? — сказал он наконец. — Она его простила. Великодушно так. Благородный поступок, говорит.
— Знаю, — сказала Марина.
— И он теперь всю жизнь будет ей благодарен. За то, что простила.
— Будет.
— И цветы ей носить. Двадцать одну розу.
— Андрюш, — Марина взяла его за руку. — А ты бы хотел, чтобы было по-другому? Чтобы он сейчас сидел один в пустой квартире и знал, что у него нет ни Никитки, ни Дашки, ни Даньки?
Андрей подумал. Долго думал, минуты две.
— Нет, — сказал он. — Не хотел бы.
— Ну вот.
— Но всё равно обидно.
— Обидно, — согласилась Марина.
Из комнаты раздалось кряхтение, потом возмущённый писк. Андрей вскочил первым.
— Я сам! Сиди! Это мой сын проснулся!
Он сказал это так громко и так гордо, что Марина улыбнулась. Отец по закону. И не только по закону.
А Галина Петровна в воскресенье, как обычно, съела Оксанин пирог с капустой, похвалила тесто и попросила рецепт. И только когда Оксана вышла на балкон, тихо сказала Марине, не поднимая глаз от тарелки:
— Вкусный пирог. Ничего не скажешь. Врать она умеет, и печь тоже.
И подложила Даньке ещё кусок.
