Ключ в замке повернулся дважды, но дверь не открывалась. Я потянула ручку на себя, снова надавила плечом – бесполезно.
– Бабушка! Это Юля! – Я постучала кулаком по обитой дерматином поверхности, потом прислушалась.
В квартире было тихо. Не слышно было ни телевизора, который обычно бубнил с утра до вечера, ни шарканья старых тапочек. Часы на телефоне показывали половину двенадцатого дня. Бабушка в это время всегда сидела дома, пила чай или перебирала крупу на кухне.
Паника подкатила незаметно. Бабушке восемьдесят два, гипертония, суставы. Я набрала её номер. Из-за двери донеслась знакомая мелодия, отзвенела до конца и оборвалась. Повторный звонок дал тот же результат.
Помявшись на площадке пару минут, я повернулась к соседней двери. Там жил Иван Петрович, отставной майор и давний бабушкин приятель по дворовым посиделкам. Стучать пришлось долго, пока не открылся замок.
– Чего шумишь, Юль? – Иван Петрович выглянул в коридор, поправляя фланелевую рубашку. – Случилось что ли что?
– Петрович, здравствуйте. Бабушка не отвечает. Дверь не могу открыть, телефон внутри звонит. Вдруг ей плохо?
Старик усмехнулся, опираясь на дверной косяк, и махнул рукой.
– Не суетись ты раньше времени. Ничего с твоей Евгенией не случилось. Пошла она в поликлинику, талончик у неё на одиннадцать тридцать к окулисту был. Сам видел, как час назад во двор выходила. А дверь не открывается, так на верхний замок, наверно, закрыла, ключа у тебя от него нет? Зайди пока ко мне, не стоять же в подъезде. Посидишь, чай попьешь, как раз она и вернётся.
Я вздохнула с облегчением.
Анатолий уехал в командировку, но предательская СМС выдала его планы: «Милый, ты скоро? Я уже забронировала отель за городом»
Квартира Петровича разительно отличалась от бабушкиной: здесь всё было строго, по-мужски расставлено, пахло сушеными травами. Хозяин налил в пузатые кружки чаю, пододвинул мне вазочку с вареньем и сел напротив.
– Ты чего сама не своя? – указывая на большой рюкзак, брошенный у порога. – Не похожа ты на человека, который просто в гости зашёл. Случилось чего?
Возвращаться к теме, которая мучила меня последние три недели, не хотелось, но молчать было ещё тяжелее. В голове все эти дни крутился один и тот же вопрос, на который я никак не могла найти убедительный ответ.
– Иван Петрович, а ваш сын… Вы же с ним почти не общаетесь? – спросила я, разглядывая плавающие в чае чаинки.
Старик на мгновение замер с ложкой в руке, потом аккуратно положил её на стол.
– Не общаемся. Лет пять уже только по праздникам эсэмэсками перебрасываемся. А тебе зачем?
– Да я всё думаю… Люди ведь не просто так отдаляются. Вот жили вместе, всё было нормально, а потом раз – и будто чужие. Вы когда поняли, что всё, конец? Когда он уехал или раньше?
– Раньше, – ухмыльнулся Петрович. – Когда он врать начал по мелочам. Сначала про работу, потом про деньги, а потом глядь – а перед тобой совершенно другой человек, у которого с тобой ничего общего, кроме фамилии и нет. А ты к чему клонишь-то? С парнем своим поругалась? С Толиком?
– Не поругалась, – я сделала глоток горячего чая. – Мы расстались. Я к бабушке жить пришла. Если она, конечно, не против будет.
– Вот оно что, – вздохнул Иван Петрович. – А казалось, у вас всё к свадьбе идёт. Год же прожили?
– Год и два месяца, – поправила я. – И первые полгода всё правда было хорошо. А потом… Будто подменили человека.
– Изменил? – прямо, без лишних реверансов спросил Петрович.
Я вздохнула, скрывать уже не было никакого смысла.
—
– Понимаете, Иван Петрович, всё началось не с другой женщины. Всё началось с мелочей, на которые я сначала закрывала глаза. Толик стал меня контролировать. Сначала вроде как с заботой: «Ты где?», «С кем кофе пьешь?», «Почему на звонок сразу не ответила?». Мне казалось – ну любит, волнуется.
А потом это превратилось в какую-то паранойю. Он мог залезть в мой телефон, пока я была в душе. Начинал допрашивать про коллег по работе, про старых институтских друзей. Любой мой шаг он подозревал и ревновал. Если я задерживалась на пятнадцать минут из магазина, он встречал меня с недовольным лицом и начинал устраивать допрос.
– Это не любовь, – произнес старик. – Это собственничество. Когда человек сам нечист, он и в других подвох ищет.
– Вот и я это слишком поздно поняла! Чем больше он меня ревновал, тем дальше мы друг от друга отдалялись. Мы перестали разговаривать. Вечера проходили в молчании: он уткнётся в свой планшет, я сижу с книгой. Любое моё слово воспринималось в штыки. Я пыталась поговорить, спросить, что происходит, почему мы стали как два чужих человека. А он только отмахивался: «Ты всё придумываешь, всё нормально, ты мне просто мозг выносишь».
Я сделала паузу, чтобы перевести дыхание. Вспоминать это было неприятно.
– А три недели назад всё прояснилось. Толик уехал якобы в командировку в Нижний. А сам забыл дома второй рабочий телефон. Он у него в тумбочке вибрировал без остановки. Я сначала не хотела трогать, но всплывающее уведомление на экране трудно было не заметить: «Милый, ты скоро? Я уже забронировала отель за городом».
– М-да, – протянул Петрович, наливая себе ещё кипятку. – Классика жанра. И что ты?
– А что я? Позвонила по этому номеру. Ответила девушка, вполне себе весёлая. Я спросила, знает ли она Анатолия. Она смеётся и говорит: «Конечно знаю, мы с ним уже полгода встречаемся, а вы кто?». Я не стала выяснять отношения. Просто сказала, что я его девушка, с которой он живёт. На том конце провода наступила тишина, а потом она просто бросила трубку.
—
– Самое мерзкое произошло, когда он вернулся, – продолжала я, чувствуя, как внутри снова поднимается неприятное чувство обиды. – Я ждала, что он начнет оправдываться, извиняться, просить прощения, ну или хоть как-то объяснит, зачем надо было устраивать этот цирк с ревностью и контролем, если сам гулял направо и налево.
Иван Петрович молча слушал, подперев подбородок рукой.
– Когда он увидел собранные сумки, знаете, что он сказал? Никакого раскаяния. Он просто пожимает плечами и говорит: «Ну а что ты хотела? Ты в последнее время стала скучной, вечно недовольной. Я мужчина, мне нужны эмоции. Ты сама меня к этому подтолкнула». Представляете? Я же оказалась виновата!
– Наглецов везде хватает, – заметил Иван Петрович. – Свалить свою вину на другого – это самое простое.
– Он даже не пытался ничего исправить. Взял вещи, вызвал такси и ушел.
– Но знаете, Иван Петрович… Раньше, когда мы с подругами обсуждали подобные истории из жизни других людей, я всегда думала: а смогу ли я простить измену? Если человек искренне раскается, если поймет, что совершил ошибку? Я мучилась этим вопросом, мне казалось, что категоричность – это признак незрелости.
Я смотрела на Ивана Петровича, который меня внимательно слушал.
– А когда это случилось со мной, ответ пришел сам собой. Без всяких сомнений. Нельзя простить не просто сам факт предательства. Нельзя простить то, во что человек превращает тебя рядом с собой. Он год заставлял меня чувствовать себя виноватой во всём, искажал мои слова, заставлял сомневаться в собственной нормальности, а сам в это время спокойно жил на два фронта. Измена просто поставила жирную точку. Я поняла, что простить такое – значит полностью перечеркнуть уважение к себе.
– Правильно мыслишь, – одобрительно произнес Петрович. – Жаль только, что через такую грязь пройти пришлось. А родителям говорила?
—
Я тяжко вздохнула.
– Сказала. В тот же день, как Толик съехал. И вот тут меня ждал второй удар, откуда совсем не ждала. Отцу звоню – он выслушал спокойно, без лишних расспросов. Сказал только: «Приезжай, если нужно, поможем. Главное, не переживай, всё наладится. Встретишь еще достойного человека». Он у меня всегда такой, лаконичный.
– А мать? – прищурился сосед.
– А мама… – я задумалась. – Мама обрушила на меня такой поток упреков, что мне казалось, я снова слушаю Толика. Она час в телефон мне выговаривала! «Ты не умеешь уступать!», «Все мужчины погуливают, надо быть мудрее!», «Кому ты теперь нужна в свои двадцать семь с таким характером?», «Беги к нему, проси прощения, пока другая его не пригрела!». Она даже слышать не хотела про то, как он со мной обращался последние полгода. Для нее главное — чтобы перед соседями и родственниками всё выглядело прилично, чтобы «как у людей».
– Эх, Валя… Валя… – покачал головой Петрович, явно зная мою мать не первый год. – Она всегда у вас была женщиной специфической. Для нее статус важнее сути.
Вот именно! Я ей пытаюсь объяснить, что мне плохо было в этих отношениях, что меня там за человека не считали, а она мне: «Ничего, терпи, зато мужик в доме!». В общем, после этого разговора я поняла, что к родителям жить не пойду. Не выдержу этого ежедневного прессинга. Позвонила бабушке. Евгения Егоровна сразу сказала: «Собирай сумки и дуй ко мне, места всем хватит». Вот я и приехала.
—
В этот момент зазвонил телефон. На экране высветилось имя бабушки. Я тут же ответила.
– Юлечка, ты где? – донесся из динамика бодрый бабушкин голос. – Я из поликлиники вернулась, у врача застряла в очереди, а тут смотрю – ты звонила!
– Бабуль, я у Ивана Петровича! Ключа от верхнего замка у меня нет. Сейчас иду!
Я поднялась из-за стола, поправляя свитер.
– Ну вот, а ты переживала, – улыбнулся Петрович, провожая меня до дверей. – Всё наладится, Юль. Главное – ты из этой истории выводы правильные сделала. А жилье и спокойствие – дело наживное. Бабка твоя обрадуется, ей повеселее будет.
– Спасибо вам, Иван Петрович. И за чай, и за разговор. Мне правда нужно было это кому-то выговорить, кто не станет давать глупых советов.
– Заходи, если что. Я всегда дома.
Я вышла на площадку. Бабушка уже стояла в дверях своей квартиры. Она крепко обняла меня.
Мне стало спокойно и уютно у бабули дома. Впереди будет много неприятных разговоров с мамой, поиск новой съемной квартиры, обустройство жизни с нуля. Но прямо сейчас, стоя в прихожей у бабушки, я понимала, что самое страшное уже позади. Я выбралась, я дома.
