Звонок в дверь раздался в восемь вечера. Я никого не ждала. На пороге стояла молодая девушка, лет двадцати двух, не больше. В мокром от дождя плаще, с растрёпанными русыми волосами и взглядом, в котором смешались вызов, злость и какая-то отчаянная беспомощность.
– Татьяна? – спросила она, даже не поздоровавшись.
– Да. А вы кто?
– Я Лена, дочь Вадима.
Вадима не стало три месяца назад. Мы не виделись с ним с тех самых пор, как он вернулся в семью.
– Проходи, – пригласила её. – Разувайся, плащ вешай на крючок.
Она вошла, не торопясь снимать обувь, проинспектировала взглядом небольшую прихожую, зацепилась взором за зеркало, за вешалку и, наконец, уставилась на меня.
– Моя мать зовёт вас разлучницей, – сообщила Лена. – А отец перед уходом сказал, что вы – единственная женщина, которую он по-настоящему любил.
– Отец вас по-настоящему любил, а мать называла вас разлучницей. – Пришла ко мне дочь мужчины, которого я любила
Я молча прошла на кухню, поставила чайник на плиту и достала еще одну кружку. Лена прошла за мной, остановилась в дверном проеме. Ей явно хотелось скандала, разборки, драматических признаний, но я не собиралась разыгрывать перед ней спектакль.
– Чай будешь? – спросила я, зажигая конфорку.
– Вы разрушили жизнь моей матери, – упрекнула она меня. – Вы увели его из семьи, заставили мучиться, а потом, когда мать забеременела моим младшим братом, просто выставили его за дверь! Вы попользовались им и выгнали!
Я повернулась к ней и внимательно посмотрела ей в лицо. Она была очень похожа на Вадима.
– Лена, твой отец был взрослым мужчиной, – заговорила я спокойно. – Мужчин не уводят на поводке, как телят. И никто их не выставлял против воли.
– Но вы же заставили его вернуться! Он сам мне говорил перед больницей! Сказал, что вы отказались встречать с ним Новый год и закрыли перед ним дверь, когда узнали, что у него будет второй ребенок!
– А как, по-твоему, я должна была поступить?
– Жить с человеком, у которого параллельно рождается ребенок в законном браке? Смотреть, как он разрывается на части между двумя домами и в итоге начинает ненавидеть и меня, и твою мать, и самого себя?
– Вы должны были бороться за него, если любили! – с обидой возмущалась Лена. – Вы просто бросили его! А он вернулся к матери и до конца дней был несчастен! Он не жил, он существовал! Вы сделали несчастными сразу троих людей!
– Я хотела, чтобы у ребенка был отец, – ответила я. – Настоящий, а не приходящий по воскресеньям с виноватыми глазами.
– Да кому нужна была эта ваша жертвенность?! – Лена резко шагнула к столу и села на табурет. – Кому?! Отцу? Ему нужна была нормальная жизнь, а не отбывание наказания! Матери? Она все эти годы пилила его каждый день, припоминала ему вас, каждый шаг его контролировала! Мне? Я росла в доме, где не было любви!
—
Чайник на плите закипел, со свистом выпуская струю пара. Я выключила газ, заварила свежую заварку и поставила перед Леной кружку с горячим чаем. Поставила рядом вазочку с вишневым вареньем.
– Пей, успокойся немножко.
Лена шмыгнула носом, вытерла слезы и взяла кружку.
– Когда отец слег, – продолжала она, – мать даже в больницу к нему ездила с неохотой. Говорила: «Вот пусть твоя Татьяна тебя и выхаживает». Представляете? Человек уходил, а она всё продолжала его упрекать. Я сидела у него до последнего. Он бредил иногда. Называл меня вашим именем.
Мне было невыносимо больно, но я держала себя в руках. Вадима больше нет, и ворошить прошлое казалось бессмысленным занятием, но эта девчонка принесла с собой слишком много горьких воспоминаний.
– Лена, твой отец сам принял решение вернуться, – сообщила я. – Я действительно поставила условие. Сказала: если ты остаешься со мной, ты делаешь это честно, без вранья и метаний. Но если ты решаешь сохранить семью ради ребенка — ты уходишь и больше не придешь сюда никогда. Без звонков, без тайных встреч. Он выбрал вас. Это было его решение.
– Это была безысходность! – возразила она. – Он боялся быть плохим! Боялся, что мать настроит нас против него! А в итоге… Я выросла и поняла, что мать вообще никогда никого не любила. Ей просто нужно было быть жертвой. Ей нравилось ходить с гордо поднятой головой и всем рассказывать, как она держит мужа возле себя ради детей. А я смотрела на это и ненавидела их обоих. И вас ненавидела, хотя даже не знала, как вы выглядите.
– А зачем пришла сейчас? – поинтересовалась я.
Лена молчала. Дождь за окном стучал по жестяному карнизу, где-то в подъезде хлопала входная дверь, слышались шаги.
– Я нашла его старый блокнот.
– В обшивке автомобильного сиденья, когда машину продавала после похорон. Там был ваш адрес и телефон. И пара записок, которые вы ему писали… очень давно. Я прочитала их.
– И что дальше?
– Я хотела посмотреть на женщину, из-за которой в нашем доме двадцать лет не было счастья. Хотела высказать вам все, что копилось годами. А пришла… и вижу обычную квартиру, обычную женщину. И чашки эти простые. И вы не кричите на меня, не оправдываетесь.
—
– Лена, мне не в чем оправдываться, – вздохнула я, садясь напротив. – Я любила твоего отца. И он любил меня. Это не была интрижка или дурость. Мы искали выход, но выходы бывают разные. Иногда любой вариант оказывается плохим. Если бы он бросил вашу мать с младенцем на руках, он бы извел себя за вину. Он не смог бы жить со мной счастливо, понимаешь?
– Но он все равно ушел в пятьдесят три года! – воскликнула девчонка. – Потому что жил в постоянном кошмаре! Разве это лучше?!
– Я не знаю, Лена. Честно — не знаю. Мы не можем прожить жизнь заново и проверить, как было бы правильно.
Лена опустила голову, и по ее щекам текли слезы.
– Я осталась совершенно одна.
– Мать после похорон только и делает, что делит его наследство. Считает, кому какая доля достанется. Брат уехал в другой город, ему вообще все равно. А я хожу по этой квартире и чувствую, что с ума схожу. Мне даже поговорить о нем не с кем. Для матери он был изменником, для остальных — просто ушедшим родственником.
Я встала, подошла к ней сзади и положила руку ей на плечо. Лена повернулась, обняла меня и тихо зарыдала.
– Он так скучал по вам, – шептала она. – Он всегда слушал одну и ту же музыку в машине. Старые эстрадные песни.
– Я знаю, он любил эту музыку.
Мы просидели на кухне еще часа два. Лена рассказывала о своей учебе, о том, как тяжело дались последние месяцы болезни отца, как она пыталась поговорить с матерью, но встречала только стену обид и претензий. Я слушала ее, не перебивая, иногда подливая горячий чай. В этой девчонке было столько нерастраченной нежности к отцу и столько боли от того, что эта нежность оказалась никому не нужна в ее родном доме.
—
Время приближалось к одиннадцати вечера. Дождь за окном стих, сменившись редкой моросью. Лена собралась уходить, стояла в прихожей и застегивала плащ. Напряжение, с которым она вошла в мой дом, полностью исчезло. Лицо ее выглядело уставшим, но спокойным.
– Спасибо вам, – сказала она, поправляя шарф. – За чай. И за то, что не выгнали.
– Заходи, если будет совсем тяжело, – пригласила я, подавая ей зонт.
Лена обернулась.
– А можно… можно я иногда буду просто приходить? Разговаривать про него? Понимаете, мне больше абсолютно не с кем о нем поговорить. Для всех он был сложным человеком, а для меня — папой. И для вас… Вы же помните его другим.
Я посмотрела на нее и улыбнулась.
– Приходи, Лена. В любой день. Посидим, попьем чаю, вспомним.
Она вышла на лестничную площадку и тихо прикрыла за собой дверь. Я прошла на кухню, чтобы убрать со стола две пустые кружки. Чувство вины отступило, стало спокойно на душе. Жизнь продолжалась.
