Аркадий в третий раз залил кипятком вчерашний чайный пакетик. Прижал его ложкой к краю блюдца, выдавил последнюю мутную каплю и посмотрел на меня поверх очков.
– Нинок, один пакетик на двоих, мы же договаривались. Он еще дает цвет, – напомнил он.
Я смотрела на коричневые разводы в кипятке. Потом глянула на выцветший узор клеенки: цветочки давно стерлись от жесткой стороны губки.
Тридцать два года брака научили меня помалкивать. В молодости его привычка пересчитывать сдачу у кассы меня не раздражала. К пятидесяти четырем годам я привыкла, что Аркаша смахивает хлебные крошки со стола ребром ладони, ссыпает их в отдельную тарелочку.
Пустые пластиковые контейнеры из-под сметаны моет холодной водой и складывает ровной стопкой на подоконнике. Горячую воду, по его словам, надо было экономить. Свет в коридоре он выключал в момент, когда я только переступала порог комнаты.
– Время сейчас не то, Нин. Копить надо, а то мало ли что, – повторял он, разглаживая фольгу от съеденной шоколадки.
Я кивала. Я кивала ровно до того промозглого ноября, когда поясницу прихватило и я не смогла разогнуться над тазом с замоченным бельем.
***
Боль стреляла от поясницы в правую ногу при каждом неловком движении. По утрам я сначала спускала на линолеум одну ногу, потом, вцепившись пальцами в деревянную спинку кровати, подтягивала вторую, до боли закусывая губу, чтобы не застонать и не разбудить мужа.
Врач в районной поликлинике, пожилая женщина в накинутой поверх халата вязаной шали, выписала несколько препаратов и средство для местного применения. Сумма в аптечном чеке, который мне пробили на кассе, выходила около четырех тысяч рублей.
Вечером я положила аптечный чек и рецепт на обеденный стол, прямо рядом с его тарелкой пустой овсянки.
Аркадий тут же насторожился. Сдвинул очки на кончик носа, присмотрелся к бледным фиолетовым цифрам на термобумаге.
– Четыре тысячи? На лекарства? Нин, ты в своем уме? – он отодвинул тарелку, сцепил пальцы в замок и посмотрел на меня, будто б я только что принесла домой краденый телевизор. – Это же аптечный бизнес, они намеренно нас обдирают! Обошлась бы домашним компрессом и пуховым платком. Моя бабка до восьмидесяти лет огород копала…
Я ничего не ответила. Подсунула ладонь под пояс халата и надавила на больное место. Так можно было простоять еще минуту, потом ногу снова начинало тянуть до самой пятки. Аркадий тем временем подвинул чек к лампе и еще раз пересчитал позиции. Как будто от второго подсчета сумма могла уменьшиться…
К пятнице боль стала такой, что я не смогла выйти на работу в районный архив. Я отдала Аркадию рецепт и попросила зайти в аптеку вечером. Он вернулся через час. Долго гремел ключами, шумно раздевался. Потом вошел на кухню, положил на стол смятый полиэтиленовый пакет. Из него он извлек серую, напечатанную на дешевом картоне коробочку отечественного аналога и моток обычного тканевого пластыря на катушке.
– Вот, нашел в аптеке на конечной. Сто двадцать рублей за все! Зачем переплачивать за красивую коробку? Мне сказали, средство тоже разогревающее.
Я посмотрела на серую пачку, потом перевела взгляд на его лицо – румяное с мороза, довольное такое. Попробовала выпрямиться и тут же ухватилась за край стола: правую ногу свело от поясницы до колена. Аркадий этого не заметил.
Я взяла упаковку со стола, открыла дверцу под раковиной, и швырнула ее в мусорное ведро. Потом вытерла руки, прошла в коридор, достала из сумки часть заначки на зимние сапоги, надела пальто и вышла. В аптеке я купила все по рецепту. Когда вернулась, Аркадий смотрел телевизор в темноте. Увидев пакет, он поцокал языком:
– Барские замашки. Деньги на ветер.
К февралю я мастерски научилась конспирироваться. Прежде чем открыть воду, прислушивалась, не идет ли муж по коридору. Перед магазином считала деньги дважды и прятала аптечные чеки на дно сумки. Он тоже считал: сколько минут горел свет, какой толщины ломтик сыра я срезала и долго ли шумел чайник.
***
Как-то утром я пошла в душ.
Потянулась за своим шампунем, который покупала сама и расходовала по капле. Бутылка оказалась подозрительно легкой. Я перевернула ее над ладонью. Сквозь пальцы прямо на край чугунной ванны полилась мутная, прохладная вода со слабым запахом яблочного мыла. Аркадий его израсходовал и налил воды.
Завтракая, я заметила, что от куска голландского сыра ломтик отрезан не ножом, а будто бы леской. Настолько тонко, что ломтик просвечивал на фоне окна.
В субботу ко мне зашла Вера, мы не виделись с новогодних праздников. Я налила кипяток и опустила в него уже дважды заваренный пакетик. Аркадия не было, он копался в гараже. Вера долго смотрела на мою водолазку и разошедшийся шов у манжеты.
– Нина… ты меня извини, конечно, – Вера отодвинула стакан, на дне которого не растворился кусок колотого сахара. – Но ты на себя в зеркало давно смотрела? У тебя синяки под глазами желтые. А Аркаша твой… Я вчера видела, как он с Петькой из автосервиса во дворе стоял. Багажник открыл, хвастался. Я мимо шла, услышала. Он себе новые кованые диски на машину взял. Японские. Петька еще присвистнул, спросил почем. Пятьдесят тысяч, говорит, отдал, зато вечные.
Я опустила взгляд на руки.
На правом указательном пальце заусенец зацепился за шерстяную нитку водолазки. Я потянула его, кожа надорвалась, выступила темная капля. Прижала палец к салфетке, но промахнулась и оставила точку на клеенке.
Пятьдесят тысяч? За железки для старенькой машины, которая половину зимы стоит под брезентом? А мне, больной, мазь за сто двадцать рублей? Вере я ничего не ответила, быстро перевела тему.
Вечером я вошла в спальню. Горело только бра над кроватью, Аркадий сидел в кресле, постелив на колени газету. В руках прибор с электронным табло и натирал его фланелью. Профессиональный рыболовный эхолот. Я видела такой в интернете, когда мы с дочкой выбирали подарок зятю.
– Аркаш, откуда это у тебя? Ты же на прошлой неделе говорил, что мы до моей зарплаты на макаронах сидим.
Он даже не вздрогнул. Аккуратно положил прибор на газету, медленно сложил тряпочку вчетверо.
– Это, Нина, вложение. Мужчине нужна отдушина, – он поправил очки и посмотрел на меня. – Я на это пять лет с обедов откладывал. А ты только и знаешь, что ныть про свои болячки да деньги на мази дорогущие спускать.
Я стояла в дверях и вытирала ладони о боковые швы юбки. Потом подошла к его половине шкафа, резко дернула дверцы, раздвинула зимние куртки. В самом углу, за чехлом с пальто, стоял длинный тубус. Я вытащила его, открутила крышку и достала импортный штекерный спиннинг.
Я обхватила рукоятку обеими руками. Лак скользил под вспотевшими пальцами, поэтому пришлось перехватить ее ближе к катушкодержателю. Удилище я поставила прямо перед ним, уперев конец в ковер.
– Завтра ты отнесешь это на барахолку и продашь. На эти деньги я куплю путевку в санаторий. У меня спина не разгибается.
Аркадий вскочил с кресла, газета слетела на пол. Он наступил на край листа и едва не поскользнулся.
– Положи на место! Это мои личные вещи! – выплюнул он и дернул за удилище.
Спиннинг он на следующий день спрятал в гараже. Деньги на санаторий молча положил на кухонный стол мятыми тысячными купюрами. После этого он три недели не разговаривал со мной, демонстративно вздыхая каждый раз, когда я включала воду в ванной.
***
В мае брату Аркадия, Игорю, исполнилось шестьдесят. Праздновали у них дома. В просторной гостиной раздвинули стол-книжку. На стол поставили запеченное с чесноком мясо, укроп, свежие огурцы и бутылку чего-то явно дорогого. За столом собрались племянники, жена Игоря Елена и свекровь Галина Петровна, восседавшая во главе стола в накрахмаленной блузке.
Аркадий сидел рядом со мной. Он работал челюстями без остановки, методично перекладывая на свою тарелку куски буженины, ломтики красной рыбы и фаршированные яйца. Дома он такого не видел месяцами.
Галина Петровна, отодвинув пустую рюмку, пожаловалась на колени. Елена подхватила тему:
– Ой, мама, сейчас в аптеку зайти страшно. Мы Игорю курс для суставов брали – двадцать тысяч в кассе оставили! А куда деваться?
Аркадий перестал жевать. Он аккуратно промокнул губы бумажной салфеткой, собрал ею крошки со стола возле своей тарелки и тяжело, с присвистом выдохнул, привлекая общее внимание.
– И не говорите, Леночка, – он покачал головой, глядя на свой наполовину опустошенный бокал. – Женщины сейчас вообще счет деньгам потеряли. Вот Нина моя… Я на двух работах жилы рву, все в дом, каждую копейку берегу. А она? Чуть кольнет где – сразу бежит в платную клинику, самые дорогие мази скупает! О завтрашнем дне не думает, экономить не умеет. По миру меня пустит с такими аппетитами.
Разговоры за столом оборвались. Галина Петровна поправила очки и строго посмотрела на меня:
– Нина. Аркаша у нас всегда копеечку к копеечке складывал. Надо же и меру знать, о семье думать. Тебе чего в обычной больнице не лечится?
Под моим воротником выступил пот, верхняя пуговица впилась в шею. Я расстегнула ее, хотя Галина Петровна всегда считала этот жест проявлением неряшливости. Потом положила салфетку рядом с тарелкой, отодвинула стул. А потом открыла сумку, висевшую на спинке стула.
Пальцы нащупали плотный конверт с документами, который я вытащила из бардачка его машины в прошлый вторник, когда искала влажную салфетку, чтобы протереть испачканные туфли. Там лежали банковская выписка с печатью и чеки на его личные покупки. Которые, как выяснилось, он от меня прятал. Я развернула лист, разгладила сгиб о край стола. На одном углу остался серый след от перчатки из бардачка. Бумага хрустнула, и Аркадий наконец положил вилку.
– Раз уж мы заговорили о семейном бюджете, – начала я. – Давайте я вам зачитаю кое-что. Чтобы вы, Галина Петровна, знали, как именно экономит ее сын.
Аркадий подался вперед и смял край скатерти. Губы у него задергались:
– Сядь, Нина. Что ты устроила?
Я на него даже не взглянула – смотрела на свекровь.
– За эту весну мой муж купил кованые автомобильные диски за пятьдесят тысяч, эхолот за тридцать пять и катушку для спиннинга за восемнадцать. Всего сто три тысячи рублей. Моя зарплата в районном архиве – тридцать. Почти всё уходило на продукты и квартплату, но за несколько лет мне удалось незаметно скопить крошечную заначку на зимнюю обувь.
Я сделала паузу, перевела дух и опустила глаза на банковский бланк с синей печатью.
– А вот банковская справка об остатке на накопительном вкладе Аркадия. Четыре миллиона шестьсот тысяч рублей. Все эти чеки и выписку я нашла в том самом конверте из бардачка. Счет открыт двенадцать лет назад, а за последний год на него каждый месяц поступали проценты и новые переводы.
И это человек, который заваривает один пакетик чая по три раза. Недавно меня скрутил радикулит, и он сказал, что у нас нет четырех тысяч на лекарства, которые мне выписал врач.
Я положила бумагу на стол, прямо рядом с хрустальной вазочкой, где лежали остатки черной икры.
Галина Петровна сняла очки, протерла их краем салфетки и снова надела. Игорь отложил нож, подвинул к себе бумагу и прочитал сумму дважды.
– Аркаш… четыре миллиона? И ты жене на лекарства зажал? – спросил брат.
Аркадий вцепился в скатерть и потянул ее к себе. Возле вазы собралась складка, рюмка качнулась. Он дважды начинал говорить, но оба раза только облизнул губы.
А я взяла сумку и пошла в прихожую.
***
С того майского вечера прошло почти полтора года.
В моей новой однокомнатной квартире окна выходят на южную сторону. На подоконнике стоят рассада базилика и коробка с нитками. По утрам я варю кофе в медной турке. Когда пенка поднимается к узкому горлышку, приходится караулить у плиты, зато никто не считает, сколько молотого кофе ложек я насыпала. Купила себе три новых платья и качественный ортопедический матрас.
Раздел имущества тянулся мучительно: Аркадий приносил фиктивные договоры дарения и пытался доказать, что эти миллионы были подарены ему родственниками.
Однако суд признал все средства, накопленные за тридцать два года брака, совместно нажитым имуществом и разделил вклад, как и квартиру, строго пополам.
Аркадий остался в своей квартире – я свою половину получила деньгами.
Его мать после того ужина неделю почти не выходила из дома, а потом запретила Игорю звать младшего брата на семейные застолья. Соседи рассказывали, что Аркадий теперь ходит в ближайший дискаунтер со своими застиранными пакетами, а по вечерам сидит на кухне в сумерках, не включая верхний свет.
