Я сидела на нижней боковой полке поезда «Тамбов – Москва», бездумно глядя, как за мутным, в потеках недавнего дождя стеклом проплывают черные силуэты столбов. Вагон мерно покачивался, ритмично лязгая на стыках рельсов.
Правая нога, в колене которой со вчерашнего дня тянуло тупой ноющей болью, была вытянута вдоль стены. Я потянулась к дамской сумке, стоявшей на столике. Купила я ее три года назад на рынке у метро. Молния на ней заедала, поэтому я привычным движением дернула собачку чуть вверх и вбок.
Рука нырнула в недра. Что у меня там… Гладкий пластик очешника, картонная коробочка с таблетками для сердца. Вот клубок наушников, расческа. Пальцы привычно скользнули к внутреннему карману на молнии, где всегда лежал пухлый, изрядно потертый на сгибах кошелек.
Пальцы нащупали только гладкую ткань.
Я провела рукой правее, потом левее. Зацепила ногтем оторванную нитку. Кошелька не было.
Последние три недели я прожила в Тамбове у троюродной сестры. Ей делали операцию на глазах, меняли хрусталик. Дни для меня проходили одинаково: встать в шесть, сварить овсянку, ровно в восемь закапать сначала одни глазные капли, потом другие. Вымыть полы со слабым раствором хлорки, сходить на рынок за свежим творогом, снова закапать глаза.
Я привыкла все держать под контролем, все рассчитывать до копейки и минуты. В моем кошельке, который еще утром лежал в сумке, были отложены ровно три тысячи четыреста рублей наличными – остаток моей пенсии за этот месяц. И банковская карточка, на которой лежали деньги на коммуналку. И пенсионное удостоверение.
Я вытащила сумку на колени и начала выкладывать вещи на столик, покрытый пупырчатой пленкой. Очешник, расческа. Влажные салфетки, упаковка наполовину пуста, клапан отклеился и покрылся мелкими ворсинками. Связка ключей с пластмассовым брелоком в виде желтой собаки. Початый блистер обезболивающего. Мятная конфета в шелестящем фантике.
Дно дамской сумки было пустым. На черной подкладке белели только крошки от печенья.
В груди вдруг стало холодно, дыхание перехватило. Я уставилась на коричневое пятно от чая на вагонном столике, пытаясь заставить мозг работать. Как это могло произойти? Стала вспоминать.
Перрон в Тамбове. Дождь мелкий, противный. Я стою у вагона, держу в одной руке пакет с едой, в другой – сумку. Толпа пассажиров с баулами. Женщина в дутой фиолетовой куртке. Она резко дернулась влево, сильно толкнула меня в бок пластиковым чемоданом, буркнула:
– Ой, ну куда вы встали, – и протиснулась к соседнему вагону.
Меня тогда качнуло, сумка соскользнула с плеча на сгиб локтя. Я еще поправила ремень, проверила, застегнута ли молния. Молния была расстегнута наполовину. Я тогда списала это на свою рассеянность.
Холод из груди пополз по рукам к кончикам пальцев. Я сидела, смотрела на выпотрошенные вещи, и в голове билась только одна мысль: как добраться домой? От Павелецкого вокзала до метро, потом спуститься в переход. Жетонов давно нет, нужна карта «Тройка» или банковская. У меня нет ни того, ни другого.
Значит, покупать билет в кассе. Это примерно шестьдесят рублей. Потом от метро «Беляево» до моего дома пешком идти сорок минут. С моей ноющей коленкой и тяжелой дорожной сумкой с тамбовской картошкой, это час с лишним. Автобус стоит еще пятьдесят. У меня нет ни единой монетки. Даже десятирублевой.
Я зажмурилась. Веки горели, словно в них насыпали песка. Я сглотнула сухой ком, застрявший поперек горла. Взяла себя за запястье левой рукой, сильно сжала, чтобы унять начавшуюся мелкую дрожь.
В проходе послышалось бряцанье металла, проводница несла корзинку со стаканами в подстаканниках. Женщина лет пятидесяти, с туго стянутым на затылке пучком обесцвеченных волос. На ней была синяя форменная жилетка, слегка расходящаяся на полной груди. Она остановилась у моей полки, вытирая руки о влажную тряпку.
– Постельное берем? – спросила она будничным тоном. Взгляд ее скользнул по разложенным на столе вещам, потом поднялся на мое лицо.
– Я… – голос дал петуха, сорвался на сиплый шепот. Я откашлялась, прижала кулак к губам. – У меня это… Понимаете, я не могу взять. У меня кошелька нет.
Проводница перестала вытирать руки. Она прищурилась, разглядывая пустую сумку у меня на коленях.
– Чего нет? Выронила, что ли? Ищи под полкой, бывает, заваливается между рундуком и стенкой.
– Нет. Я в сумку полезла, а его там нет. Молния была открыта на перроне… – я смотрела не на нее, а на блестящий металлический уголок стола, на котором кто-то выцарапал кривую букву «Д».
Проводница тяжело выдохнула, сунула тряпку в карман жилетки.
– Подрезали, значит. На посадке вечно крутятся… Документы-то целы? Паспорт?
Я молча полезла в боковой карман плаща, висевшего на крючке. Вытащила паспорт в прозрачной обложке.
– Ну, хоть так, — она облокотилась о перегородку. — Хорошо, что паспорт не в кошельке лежал, а то на вокзале транспортная полиция замучила бы проверками, да и билет электронный без документа не подтвердить. Постель я тебе принесу. На голом матрасе спать не будешь, чай не скотина. А вот с чаем звиняй, касса строгая, из своих я платить не буду.
Она развернулась и пошла по коридору, позванивая подстаканниками.
Я осталась сидеть. Дрожь от запястий перешла на плечи. Я попыталась вдохнуть поглубже, но воздух словно застревал в горле.
Сверху раздался шорох. Я и забыла, что на верхней полке кто-то есть. Показалась нога в сером хлопковом носке. Человек осторожно нащупал край столика, перенес вес и легко спрыгнул вниз. Мужчина. На вид лет сорок пять, в потертых спортивных штанах с вытянутыми коленками и футболке.
Волосы спутаны после сна, на щеке красный след от жесткой вагонной подушки. В руках он держал книгу в мягкой обложке с загнутым уголком.
Он потоптался на месте, посмотрел на меня, потом на пустую сумку. Почесал небритый подбородок.
– Извините. Я тут… невольно услышал. Сверху-то слышимость хорошая, – голос у него был хриплый со сна.
Он потянулся к заднему карману штанов. Достал бумажник, старый, из коричневой кожи, с потрескавшимися краями. Раскрыл его. Долго ковырялся пальцами в отделении для купюр. Вытащил тысячную бумажку. Она была надорвана посередине и аккуратно заклеена матовым скотчем. Потом вытащил еще одну, поновее.
Мужчина положил две купюры на мой столик, прямо поверх расчески и очешника. Придавил их сверху картонной коробочкой таблеток, чтобы не сдуло сквозняком из окна.
– Вот. Этого доехать хватит. И дома перебиться, пока карту перевыпустите.
Мои руки сами собой отдернулись, вжались в колени. Кровь прилила к лицу, щеки загорели так, будто я стояла у открытой духовки. Я мотала головой, не в силах выдавить ни слова. Взгляд метался от заклеенной скотчем тысячной к лицу мужчины.
– Уберите, – наконец выдавила я. – Вы что. Я не возьму. Не надо.
Я попыталась сдвинуть деньги обратно на край стола, но пальцы дрожали и не слушались.
– Да бросьте вы, – он нахмурился, переступил с ноги на ногу. – У меня мать в прошлом году так же в поликлинике сумку оставила. Ревела неделю. Не обеднею я. С вахты еду, рассчитались нормально. Берите, говорю. Не трепите себе нервы, и так тошно поди.
Он не стал слушать мои невнятные протесты. Просто развернулся, ухватился за поручень и одним махом закинул свое тело обратно на верхнюю полку. Оттуда донеслось только шуршание переворачиваемой страницы.
Я сидела, глядя на две бумажки. Сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.
В соседнем отсеке заворочались. Раздался скрип матраса, тяжелые шаги. В проходе показалась женщина. Грузная, с отекшими ногами в резиновых шлепанцах на босу ногу. На ней был синий халат в мелкий белый цветочек, на животе не хватало одной пуговицы. Она подошла к моему столику, опираясь рукой о перегородку. Тяжело дышала, видимо, мучила одышка.
– Чего стряслось-то? – спросила она глухим, низким голосом. – Слышу, бубните тут.
Я молчала, уставившись на свои сцепленные на коленях руки. Сверху свесилась голова мужчины.
– Вытащили у женщины кошелек, – сухо сообщил он.
Женщина в халате посмотрела на меня. Ее маленькие глазки, спрятанные за припухшими веками, цепко ощупали мое лицо, пустую сумку, деньги на столе. Она молча развернулась и ушла к себе. Я выдохнула. Но через минуту она вернулась.
В руках она держала пластиковый контейнер с треснувшей синей крышкой и скомканный полиэтиленовый пакет. Она шлепнула контейнер на стол. От него мгновенно потянуло запахом жареного лука, чеснока и остывшего свиного жира.
– Тут котлеты. Четыре штуки осталось. И хлеб там, в пакете, полбуханки черного. Поешь, – она говорила не терпящим возражений тоном, каким обычно заставляют детей пить горькое лекарство.
Затем она засунула руку в глубокий карман своего халата. Долго там звенела чем-то, достала смятую в комок пятисотрублевую купюру. Бумажка была затертая, мягкая, как тряпочка. Женщина разгладила ее толстыми пальцами с облупившимся лаком на ногтях и положила рядом с тысячами.
– Не вздумай реветь, – отрезала она, увидев, как у меня задрожал подбородок. – У меня пенсия через три дня, дотяну. А котлеты пропадут один черт, холодильник в вагоне не работает, проводница сказала. Ешь давай.
Она развернулась и так же тяжело ушаркала к себе.
Я сидела неподвижно. В носу щипало. Я смотрела на контейнер с треснувшей крышкой. Под пластиком виднелись коричневые бока котлет в застывшем белом жире.
Мимо по проходу прошел парень. Лет двадцать, в черной толстовке с капюшоном. В ушах торчали белые затычки наушников, в руке он держал жестяную банку энергетика, от которой пахло барбарисом. Он остановился напротив моей полки. Посмотрел на стол: на котлеты, на деньги, на мой паспорт. Почесал лоб над бровью, где краснел свежий прыщ. Вытащил один наушник.
– Тетя, до метро надо? – басом спросил он.
Не дожидаясь ответа, он полез в карман джинсов. Вытащил горсть мелочи и скомканную сотню. Высыпал все это прямо поверх вагонного столика. Металлические десятки со звоном раскатились по пупырчатой пленке, одна ударилась о контейнер.
– Там рублей двести, наверное. Хватит на автобус.
Он быстро вставил наушник обратно и пошел дальше по коридору, прихлебывая из банки.
Подошла проводница. Молча бросила на полку запаянный в полиэтилен комплект постельного белья. Потом со стуком поставила на стол стакан в подстаканнике. Над стаканом поднимался пар, пахло крепким, пережженным черным чаем. Рядом на стол легла крошечная упаковка рафинада, два квадратных кусочка, завернутых в бумажку с логотипом РЖД.
– Пей. Не обеднеют там с двух кусков-то, – буркнула она, отворачиваясь.
Я обхватила стакан обеими руками, и тепло пошло по онемевшим пальцам. Я смотрела на свой столик. На заклеенную скотчем тысячу, на затертую пятисотку, и на россыпь железных десяток. На треснувший контейнер с котлетами. На желтую собаку-брелок от ключей…
Напряжение в шее, державшее меня деревянной колодой последние полчаса, вдруг лопнуло. Плечи опустились, я склонила голову и судорожно вздохнула.
***
Поезд вползал под бетонные перекрытия Павелецкого вокзала.
Я стояла в проходе с дорожной сумкой в руке и застегнутой дамской на плече. Мужчина с верхней полки, накинув куртку, просто кивнул мне, проходя мимо, и первым спрыгнул на перрон. Женщина в халате, уже переодетая в бесформенное пальто, тяжело пробираясь к выходу с клетчатым баулом, задела меня плечом.
– Бывай, – бросила она, не останавливаясь.
Я вышла на перрон и поправила ремень дамской сумки. В кармане плаща тяжелела горсть монет и лежали аккуратно сложенные купюры.
Я спустилась в метро. Очередь в кассу двигалась медленно. Я не решилась трогать затертую пятисотку попутчицы и аккуратно высыпала на мраморную тарелочку монеты, которые дал мне парень в капюшоне. Кассирша за стеклом, с ярким перламутровым лаком на ногтях, не глядя пересчитала мелочь, бросила красный картонный билетик и вернула сдачу.
Через полтора часа я вставила ключ с желтой собакой в замочную скважину своей двери и вошла в прихожую.
Я не стала раздеваться. Прямо в плаще прошла на кухню. Села на табуретку у окна, положила дамскую сумку на стол, застеленный клеенкой в синюю клетку. Засунула руку в карман, вытащила деньги и положила их на стол. Рядом поставила пластиковый контейнер с котлетами, который так и не смогла открыть в поезде.
Нижняя губа затряслась. Я стиснула зубы, попыталась глубоко вздохнуть, но не получилось. Плечи задергались. Я плакала от облегчения и стыда..
