Сын ввалился в дом. Галстук сбит набок, городские замшевые ботинки в нашей весенней грязи. Я ждала, что он сейчас скажет про повышение, а он вдруг:
– Все. Ухожу в дедовский дом. С концами.
Я ничего не поняла поначалу. В какой еще дедовский дом? Но сын мне все объяснил.
Алеша прошел на кухню и сел на табуретку, даже куртку не снял. Обычно он приезжал шумный, телефон у него пищал каждую минуту, он то и дело в экран тыкал. А тут вытащил мобильный из кармана, бросил экраном вниз на клеенку и начал ковырять ногтем там, где рисунок совсем стерся.
Я поставила перед ним тарелку с борщом. Он ложку взял, повертел в пальцах, но даже не зачерпнул.
– Тошнит от мониторов, – буркнул он, глядя куда-то в район газовой конфорки. – Кликаю, двигаю эти пиксели. Квартиры чужие рисую. А потрогать нечего. Воздух продаю. Я ведь когда-то учился ковать, помнишь?
Я помнила. Еще мальчишкой сын крутился подле деда и отца, которые ковали на пару, покажи, мол, да покажи ему, как молот держать. Ну и показывали.
Он уже к шестнадцати годам много чего своими руками ковать умел, но вот стукнуло ему в голову после школы идти в это айти, мол, денежная профессия. Денежная-то денежная, да, видать, выгорел он совсем на нелюбимой работе…
Алешка сжал ложку и стиснул зубы. Я молча пододвинула к нему хлебницу.
***
Недавно сын расстался с девушкой и съехал от нее ко мне. Он все порывался уйти на квартиру, но я настояла, чтобы он остался, дорого нынче снимать, ползарплаты его уйдет. Он согласился.
Дедовский дом, точнее, сарай на краю оврага, уже лет пятнадцать стоял заколоченным горбылем. Дверь перекосило, нижний венец давно в землю врос. Алешка ломиком доски отодрал, изнутри появился запах мышей и прелой земли. Крапива проросла прямо через щели в полу. Горн осыпался кирпичным крошевом, наковальня покрылась рыжей, пупырчатой ржавчиной, словно коростой.
Алешка подошел к наковальне, провел ладонью по этой шершавой рыжей пыли. Вытер руку о джинсы. По штанине расплылось грязное пятно…
Через пару дней Алешка пригнал газель, нанял мужиков из райцентра. Они волокли из кузова мешки с каменным углем, пыль от них летела черная, скрипела на зубах. Я с крыльца смотрела, как сын тащит какие-то тяжеленные железные болванки.
Почтальонка Клавдия как раз пенсию разносила. Остановилась у нашей калитки. Сапоги у нее резиновые, на размер больше, хлюпают по грязи. Наблюдала долго, молча.
– Твой-то, Рита, – она кивнула на Алешку, который в этот момент с грохотом уронил железяку на землю, – работу, что ль, потерял?
Я промолчала, только кухонное полотенце в руках скрутила в жесткий жгут.
– В городе-то, сказывают, пособия дают, – не унималась Клавдия, перекидывая толстую сумку с корреспонденцией на другое плечо. – А он тут в золе ковыряться вздумал. Гвозди сейчас в стройматериалах по двести рублей за кило, бери не хочу. Руки только изуродует с непривычки.
Алешка даже головы не повернул. Вытер со лба пот тыльной стороной грязной руки, оставив черную полосу, и пошел к машине за следующим мешком.
Дед Игнат, бывший тракторист, тоже мимо не проходил просто так. У него правая нога не сгибалась после давнего происшествия, он ходил с тяжелой деревянной клюкой, выстукивая ритм по обочине. Тук-шаг. Тук-шаг. Встанет у забора, обопрется двумя руками на палку, подбородок на руки положит и смотрит.
Алешка в тот день старую крышу перекрывал. Рубероид стелил.
– Эй, строитель! – крикнул дед Игнат – Ты б рубероид-то внахлест клал, а то потечет по весне.
Алешка кивнул, спрыгнул с лестницы, подошел к забору, отряхнул колени.
– Зря горб гнешь, паря, – проворчал дед Игнат, глядя мимо него на ржавую трубу. – Коней нынче нет. Машину не подкуешь. Че ковать-то собрался? Воздух?
Алешка достал из кармана мятую пачку сигарет, задымил, прищурился от дыма.
– Посмотрим, Игнат Петрович. Может, и воздух.
Дед Игнат сплюнул себе под ноги, развернулся и застучал клюкой дальше по улице.
По вечерам в доме теперь всегда стоял дух гари и пота. Алешка приходил затемно. Снимал в сенях тяжелые рабочие ботинки, шел к умывальнику и долго тер руки куском хозяйственного мыла. Вода в тазу становилась серой, потом черной, а пена ложилась грязными хлопьями. Я смотрела на его ладони – все в мелких ожогах да в содранных мозолях.
Поставлю перед ним ужин, картошку толченую с маслом, он ест медленно, жует тяжело, словно челюсти тоже устали за день.
Я в такие моменты брала тряпку и начинала тереть и без того чистую столешницу. Вправо-влево. До скрипа.
***
В ноябре выпал первый снег. Алешка заложил в кузнице печь. Когда он первый раз разжег горн, я вышла во двор. Из трубы повалил дым, густой, с искрами, пахнущий древесным углем и нагретым железом. Снежинки падали на раскаленную кирпичную трубу и шипели, мгновенно превращаясь в пар.
Потом начался стук. Сначала неуверенный, с перебоями, потом ровный. Звонкий – когда молот бил по остывающему металлу, и глухой, тяжелый – когда по горячему. Этот ритм теперь жил в деревне с утра до вечера.
Свои первые поделки он раздавал просто так. Сковал Клавдии новую задвижку на калитку вместо сломанной. Тяжелую такую, с витым хвостиком.
Клавдия задвижку взяла, покрутила в руках. Металл был еще тепловатым, пачкался маслом.
– И зачем мне эта бандура? – буркнула она, вытирая руки о подол куртки. – Ее ж местные алконавты свинтят в первый же вечер. За бутылку сдадут.
Но задвижку приладила. Я видела, как она потом стояла у забора и большим пальцем водила по этому витому хвостику, пока никто не видит. А в автолавке все равно судачили, перебесится, мол, до весны и уедет. Холода ударят – сам в город сбежит, к батареям.
До весны он не сбежал. Но к марту, когда снег стал рыхлым, серым, а по ночам лужи затягивало тонким ломким льдом, я начала замечать, что Алешка все чаще дымит на крыльце и глядит в одну точку.
Как-то раз я мыла полы в коридоре и увидела на тумбочке его раскрытый бумажник. Внутри сиротливо торчала пятисотрублевая купюра и стопка чеков из строительного. Я выжала тряпку в ведро. Вода плеснула на линолеум.
Клавдия принесла квитанции за свет. Стояла в сенях, отряхивая мокрый зонт. Вода с него капала прямо на мои тканые половики.
– Нажгли-то вы, Ритка, – она сунула мне квиток, цифры там и правда были пугающие, инструменты-то электрические. – Ты это… У меня картохи в подполе полно, прорастать начала. Скажи своему, пусть вечером с мешком зайдет, отсыплю. А то исхудал, одни жилы торчат.
Я тогда пошла на кухню, достала последнюю банку малинового варенья и замесила тесто на кефире. Месила долго, яростно вминая муку в липкий ком, пока руки от плеч не загудели. Пироги получились пышные, но ели мы их молча, запивая пустым чаем. Алешка смотрел в чашку и водил указательным пальцем по ободку.
По ночам в его комнате теперь горел свет. Я вставала попить воды и видела через приоткрытую дверь, как он сидит за столом и чиркает по бумаге толстым карандашом. Штрихи резкие, бумага аж скрипела. Утром весь пол вокруг стола был завален смятыми листами.
Он перестал делать задвижки и петли. Вытаскивал из горна раскаленные добела пруты и гнул их, сплющивал, закручивал.
Я как-то зашла позвать его обедать и застыла у порога. На верстаке лежала рама для зеркала. Металл в ней переплетался, как корни старой яблони у нас в саду, с узлами и шероховатостями. В одном месте корень расплющивался в грубый, угловатый лист.
Вечерами он вытаскивал свои железки во двор. Ждал, пока солнце начнет садиться, ставил их на фоне старого потемневшего деревянного забора и долго щелкал телефоном, примеряясь с разных ракурсов. Ловил тени. Потом сидел на ступеньках, уткнувшись в экран, и куда-то отправлял фотографии.
В мае у нас обычно тихо, только трактор иногда протарахтит на дальнее поле. Я полола грядку с луком, земля была еще влажная, тяжелая, комьями налипала на тяпку. Вдруг по улице прокатился низкий гул. Сначала я подумала – фура заблудилась. Выпрямилась, ухватилась за поясницу, охнула.
Из-за поворота, поднимая столб желтой пыли, выкатились три машины. Огромные, черные, с тонированными стеклами, в которых отражались наши кривые штакетники.
Они медленно проползли по ухабам и остановились ровно у оврага, перед кузницей.
Дверцы хлопнули мягко, породисто. Вышли несколько мужчин. Один – в замшевой куртке и светлых брюках. Замша на вид тонкая, как бумага. Он сразу стал оглядываться, прикрывая глаза от солнца ладонью. Осторожно перешагнул через лужу, стараясь не запачкать подошвы.
Алешка вышел из кузницы в своем брезентовом фартуке, заляпанном окалиной, с ручником в руке. Вытер лоб тыльной стороной запястья.
Я бросила тяпку прямо на грядку и пошла к забору. Соседи тоже повыползали. Клавдия как раз шла с пустым ведром от колонки, так и застыла, только ведро о колено звякнуло. Дед Игнат заковылял к своей калитке, вытянув шею.
Городские подошли к Алешке. Тот, что в замшевой куртке, сразу шагнул к стене кузницы, где стояли прислоненные готовые ворота. Две тяжелые створки с узором из ломаных линий, похожих на трещины на речном льду.
Мужчина снял солнечные очки. Провел пальцем по холодному металлу, там, где фактура была специально оставлена грубой, с вмятинами от ударов.
– Фактура шикарная, – сказал он негромко. – В каталогах все вылизанное, неживое. А тут прям живое железо.
Он обернулся к своим спутникам, те закивали.
– Алексей, верно? Я вам писал. Мы забираем все. Грузим сейчас. Завтра жду вас в городе на объекте. Будем обсуждать оформление залов для ресторана. Объемы большие, сроки жесткие. Предоплату сейчас переведу.
Алешка полез в карман за телефоном, экран загорелся. Он посмотрел на него, потом на мужчину и просто кивнул.
Когда черные машины развернулись, поднимая новую порцию пыли, и исчезли за поворотом, в Полюшкино стало тихо, только у деда Игната на крыше ворковали голуби. Пыль медленно оседала на широкие листья лопухов у дороги.
Алешка стоял у пустой стены, где еще пять минут назад были ворота, и прикуривал. Руки у него немного дрожали, огонек зажигалки дергался из стороны в сторону.
Клавдия подошла к нашему забору, поставила ведро на траву.
– И чего? – поинтересовалась она. – Прям вот за эти ржавые загогулины денег дали?
– Дали, теть Клав, – выдохнул дым Алешка.
– Ну дела, – она поправила платок, долго смотрела на кузницу, потом подхватила ведро. – Ты это… если картошка еще нужна, заходи.
Спустя пару недель к кузнице подошел Пашка, внук деда Игната. Парню только что исполнилось восемнадцать, школу он кое-как окончил, а что делать дальше, не знал. Учиться в институте было дорого, да что там, даже учебу в колледже дед Игнат не потянул бы.
Поэтому Пашка просто слонялся по деревне и маялся от безделья. Собирался, правда, осенью ехать в райцентр, шиномонтажником устраиваться, с машинами он работать умел.
Он переступил порог кузницы неуверенно. Там внутри жаром дышало, гудело пламя в горне. Пашка переминался с ноги на ногу, прятал руки в карманы спортивных штанов.
– Алексей Егорович, – начал он, глядя куда-то на закопченный потолок. – Вы б это… показали, как оно гнется. Я тяжелое таскать могу. И молотом, если что…
Он замолчал, шмыгнул носом.
Алешка как раз клещами доставал из огня заготовку. Она светилась тусклым малиновым светом. Положил на наковальню.
– Очки вон там на гвозде висят, – приветливо отозвался он. – Надень, пока глаза не выжгло. И фартук бери. Будешь для начала уголь колоть и окалину сметать.
Пашка остался. Кузница с его появлением стала звучать иначе. Теперь удары сыпались в два ритма: тяжелый, уверенный звон Алешкиного молота и чуть сбивчивый, торопливый стук Пашкиного.
Потом из соседнего села еще один парень приехал на старом мопеде. Мопед трещал на всю улицу, оставляя сизый вонючий дым. Алешка расчистил пристройку, бросил туда старые матрасы, поставил масляный обогреватель. Получилось что-то вроде бытовки для ребят.
А в августе пригнали фургончик с логотипом областного канала. Вылезла девушка с микрофоном, на высоких каблуках, которые тут же завязли в нашей колее. Оператор с огромной камерой долго ходил вокруг наковальни, снимал, как летят искры во все стороны.
Алешкины ученики работали молча, только лица нарочито суровые делали. Девушка все пыталась заставить их улыбнуться на камеру, а Пашка только вытирал грязный лоб рукавом и бубнил, что железо остывает, некогда тут зубы скалить. Второй юноша, Никита, кивал и поддакивал.
Я сидела на крыльце и перебирала смородину для варенья. Ветер дул со стороны оврага и приносил запах кузницы, густой аромат раскаленного металла и древесной гари.
Раньше я бы пошла закрывать окна, чтобы не натянуло в комнаты. А сейчас сидела и дышала этим дымом.
Дед Игнат притащил старую березовую чурку, поставил ее поближе к кузнице и теперь часто сидел там по вечерам, опираясь подбородком на свою клюку. Смотрел, как его Пашка таскает длинные железные пруты, и только крякал, когда парень ронял тяжелый инструмент.
Клавдия проехала мимо на старом велосипеде, скрипя несмазанной цепью.
– Рит, я там Алеше твоему извещение на посылку кинула! – крикнула она, притормаживая сапогом по земле. – Опять, небось, железяки какие приехали. Ты ему скажи, чтоб до пяти на почту успел!
Вместо тишины, ровных грядок и сериалов по вечерам я получила грохот на всю улицу, полный двор чужих машин и вечно перемазанного в саже сына. Я смахнула мошку со лба испачканной в смородине рукой. В кузнице снова тяжело ухнул молот, зашипела вода в корыте. Нормальная у меня получилась старость. Правильная.
Разве что жалко мне Алешку… Ему бы жениться, свое гнездо свить, а он уперся. Хотя, может, и женится еще…
