Больше суток я ждала мужа. Старые часы показывали пять вечера. Я сидела на табуретке, обтянутой потертым дерматином, и смотрела, как по краю клеенки ползет муравей. Правое колено, реагируя на сырость, тянуло тупой, ноющей болью, старый артрит никуда не делся, несмотря на все втирания сабельника.
Буран, наша кавказская овчарка, тихо гавкнул. Я выглянула – никого. Наверное, птицу какую-то увидел…
Я машинально потерла пальцами левой руки мочку уха. Сутки, которые нам со Степой дали на сборы, вышли час назад. Мы никуда не ушли. Муж сказал, что все уладит, но его все не было и не было. И теперь на душе у меня было очень тревожно.
Все началось вчера. Степа заглушил свой УАЗ у самого крыльца. Он тяжело вылез из кабины, распахнул заднюю дверь и достал что-то большое, завернутое в его брезентовую штормовку.
На куртке расплывалось темное, уже подсохшее пятно. Это был лосенок. Его ноги, похожие на сучковатые палки, безвольно болтались, а на морде присохли комья грязи. Он был жив, но ему требовалась помощь.
– Мать у солонца положили, – тяжело дыша, Степа положил сверток на дощатое крыльцо, – прямо с машины били, картечью. Вымя разорвали. Теленка задело слегка, напугали больше. Я протокол начал писать, а тут Седой вмешался. Ну, ты же знаешь, какой он…
Я молчала, только смотрела, как у мужа мелко дрожит нижняя челюсть. Степа не геройствовал. Он просто стоял перед черным, забрызганным глиной внедорожником и фиксировал нарушение закона, браконьерство, то бишь.
Из машины вышел начальник управления, Седой. Это он привел сюда «охотничков», за немалые деньги, разумеется. А Степа, получается, всю малину им попортил, лосенка отнял и нарушение закона зафиксировал…
Грузный, с одышкой, в дорогой импортной куртке. Седой тогда даже не кричал. Он сплюнул прямо на сапог мужу и проговорил, глядя поверх его головы:
– Сутки вам даю. Завтра к утру чтоб ни тебя, ни жены твоей тут не было. Иначе будет худо. И лосей отдай, это их добыча.
– Лосей не отдам, – хмуро возразил Степа, – а им скажи, чтобы готовились к приходу гостей.
– Это ты лучше приготовься, – сощурился Седой.
И повторил:
– Сутки у тебя.
Мы с мужем давно тут жили и хорошо знали Седого. Слов на ветер он не бросал, обиды не прощал…
Рация стояла на подоконнике немым черным кирпичом, блок питания сгорел еще в прошлую пятницу во время грозы. Мобильный ловил, только если залезть на ржавую пожарную вышку на Синей сопке.
Поэтому Степа оказал лосенку помощь и уехал к участковому, давнему своему приятелю. Уехал еще вчера утром, сразу после инцидента с Седым. Он долго крутил ручку стартера, чертыхался, заводил УАЗ с толкача, пока мотор наконец не чихнул сизым дымом и не затарахтел. Муж должен был обернуться к утру. Но его все не было…
Я сидела одна. В загоне из горбыля, пристроенном к бане, возился лосенок. Он тыкался мокрым, кожистым носом в пустую пластиковую бутылку с натянутой соской от телячьей поилки и громко, жадно чмокал.
Рана его, к счастью, действительно оказалась неопасной.
Буран издал глухой, утробный звук, не разжимая челюстей. Собака смотрела в сторону старой лесовозной колеи, заросшей иван-чаем.
– Идут, – подумала я.
От Седого можно было ждать чего угодно, но только не приятного разговора. Значит, нужно было подготовиться к встрече «гостей».
Я встала, подошла к стене у печки. Там, на двух вбитых гвоздях, висела старая тульская «вертикалка» ТОЗ-34 Степиного отца. Металл стволов покрылся сетью мелких царапин, деревянное цевье было затерто до блеска.
Я сняла ружье, оно оттянуло руки. Запахло оружейным маслом и застарелой пороховой гарью. Большим пальцем я сдвинула рычаг отпирания, стволы с сухим щелчком переломились.
Потом я достала патроны. Один – с крупной солью. Второй – дробовой, «тройка». Вставила в патронники. Капсюли тускло блеснули медью. Закрыла ружье. Металлический клац отдался в ушах.
Мои родители были военнослужащими, и у меня самой, как и у мужа, за плечами была служба в горячих точках. Так что стрелять я умела.
Я накинула на плечи старую штормовку, сунула ноги в резиновые сапоги, вышла на крыльцо.
Ветер стих. Не было ни пения птиц, ни шелеста листвы, только монотонно гудели комары над бочкой с дождевой водой.
Я посмотрела на потемневшие от времени бревна сруба, на приколоченный наличник, на ведро с замоченным бельем у крыльца. Это мои вещи. Мой двор. Мы с мужем жили тут почти пятнадцать лет, не Седому и его шайке нас отсюда гнать.
Буран грозно зарычал и дернулся было, но я коротко скомандовала:
– Место. Охраняй.
Пес лег на живот, положив тяжелую голову на вытянутые лапы, и только глаза его неотрывно следили за кромкой леса.
Я шагнула в заросли крапивы за баней. Сапоги промяли влажный мох, выдавили черную воду. Я знала здесь каждую кочку. Знала, где земля проседает, а где под слоем хвои лежат крепкие корни. Двигалась медленно, перенося вес с пятки на носок, обходя сухие сучья.
Комары тут же облепили лоб и шею, но я не отмахивалась, только жмурилась, когда они кусали прямо у линии роста волос.
Голоса раздались минут через десять.
– Слышь, ну и где эта халупа? – голос был сиплый, с одышкой.
Послышался звук зажигалки, потом резкий запах дешевого табака.
– За пригорком. Окна темные. Может, ушли? – второй голос был моложе, звонче.
– Ну наверное. И хорошо.
– И что, мы зря шли? – в голосе первого послышалось разочарование.
– Ну ушли и ушли. Не гнаться же за ними!
– Ну тогда халупу эту хотя бы давайте спалим, что ли…
– Можно, – последовал ответ.
Тот, что дымил, был в объемном камуфляжном костюме, шуршащем при каждом шаге. Второй, высокий, в черной вязаной шапке, натянутой до бровей. Третьим был Седой. Он шел чуть позади, тяжело опираясь на палку. В руках у высокого был зажат карабин.
Я сидела на корточках за толстым, в три обхвата, стволом поваленной ветром сосны. Под коленями намокли джинсы. Внизу, в овраге, заросшем крапивой и тальником, со вчерашнего дня крутилось кабанье стадо.
Я сама высыпала туда полмешка забродившей кукурузы из запасов. Запах кислого силоса и сивухи стоял там густой.
Шуршащий камуфляж поравнялся с оврагом. Человек остановился, расстегнул ширинку, собираясь справить нужду прямо с обрыва.
Я приподняла ствол ТОЗ-34 над краем поваленного дерева, уперла жесткий затыльник приклада в плечо. Прицельная планка поймала просвет между ветками – высоко над головой курильщика. Палец лег на холодный металлический спусковой крючок. Выдохнула. Нажала.
Грохот ударил по барабанным перепонкам. Отдача толкнула в плечо так, что я едва не села в грязь. Из ствола вырвалось облако сизого, вонючего дыма. Эхо заметалось между деревьями, многократно отражаясь от склонов лога.
Камуфляжный дернулся, выронил сигарету и, поскользнувшись на склизкой глине, с глухим стуком покатился вниз, в крапиву.
Визг, раздавшийся снизу, перекрыл даже звон в моих ушах. Кабаны не выносят резких звуков, а когда на них сверху падает человек в шуршащей одежде – они атакуют.
Снизу донеслось хриплое, яростное рявканье секача, треск ломаемых кустов и истошный, срывающийся на фальцет крик:
– А-а-а! Уберите его!
Человек в овраге барахтался в грязи, судорожно пытаясь зацепиться за корни. Раздались два беспорядочных хлопка, он стрелял куда-то вслепую. Затрещали ветки, крик начал удаляться в сторону болота, сопровождаемый тяжелым топотом копыт и визгом поросят.
– Колян! Ты где?! – заорал высокий в черной шапке.
– Кто стрелял?! – Седой тяжело задышал, озираясь по сторонам. – Да в кусты смотрите!
Я уже переползла на четвереньках метров на тридцать левее. Дыхание сбилось, во рту появился металлический привкус. Правое колено горело огнем. Я открыла ружье, экстрактор выбросил дымящуюся гильзу, она упала на мох, проплавив в нем крошечную черную дырочку. Вставила новый патрон, щелкнула затвором.
Они стояли спина к спине, водили стволами по зарослям. Их лица блестели от пота.
Я набрала в грудь побольше воздуха, сложила ладони рупором у рта и издала крик выпи, резкий, дребезжащий, похожий на звук рвущейся жести, который болотная птица издает в брачный период. В сгущающихся сумерках леса этот звук бьет по нервам хуже скрежета ножа по стеклу.
Высокий дернулся, направил карабин на звук.
Я высунула ствол из-за куста можжевельника и выстрелила дуплетом, вторым патроном, прямо по толстой ветке сухостойной ели над их головами.
Дробь с хрустом срезала сучья. На головы незваных гостей обрушился град сухой коры, хвои и гнилой древесины.
– Окружают! – заорал высокий, закрывая голову руками.
Карабин вывалился из его пальцев и шлепнулся в грязь.
– Седой, уходим! Тут засада!
– К машинам! Назад! – засипел Седой и развернулся.
Его грузное тело двигалось тяжело, он заваливался на левую ногу.
Они побежали. Побежали не по просеке, где было открыто, а свернули правее, прямо на старую кабанью тропу. Туда, куда я и рассчитывала.
Я знала, что там, между двух берез, еще с весны натянута старая егерская «путанка». Тонкий стальной тросик для отпугивания лосей от молодых посадок, к которому Степа привязал старые алюминиевые бидоны и ржавые ведра.
Высокий влетел в нее на полном ходу. Раздался звон металла, похожий на колокольный набат. Человек с размаху рухнул лицом в мох, взвыв от боли, тросик, видимо, больно хлестнул по голени.
Седой споткнулся об него, упал на колени, тяжело, с хрипом втягивая воздух.
– Вставай, вставай! – шипел он, пытаясь поднять подручного за воротник куртки.
Они в панике ломанулись в единственную сторону, где не было кустов – к старой гари, на склон холма.
Я опустила ружье. Плечо ныло, по виску текла струйка пота, щипля глаз. Я прислонилась лбом к шершавой коре сосны, чувствуя запах смолы. Больше мне делать было нечего, дальше начиналась территория старого Потапыча.
В ложбине за гарью, у вывороченных корней, была медвежья дневка. Старый, облезлый, но все еще страшный и грозный медведь не причинял нам никакого беспокойства и спал в своей «квартире» целыми днями. Медведи ненавидят резкие запахи и внезапный шум. А запах пота и грохот алюминиевых ведер – это, наверное, худшее, что они могут услышать и учуять…
Я услышала это даже отсюда. Глухое, вибрирующее рычание, похожее на звук работающего под нагрузкой трансформатора. Потом послышался треск ломаемых бревен.
А потом раздался вопль. Нечеловеческий, сорванный вопль взрослого мужчины, который увидел перед собой двухметровую тушу, поднимающуюся на дыбы.
– А-а-а-а! Медведь!
– Это ле-е-еший! – тоненько вторил второй. – Ба-а-атюшка не губи!
Раздался чавкающий звук убегающих по болоту ног, треск кустов, всплески воды. Они не стреляли. Оружие, судя по всему, так и осталось лежать у путанки и в грязи. Звуки их бегства удалялись в сторону трассы, пока не стихли окончательно.
Лес молчал. Только гудели комары да где-то далеко монотонно стучал дятел.
Я разломила ружье. Вытащила пустую дымящуюся гильзу. Спрятала в карман – нельзя оставлять пластик в лесу. Медленно побрела обратно к кордону. Ноги казались ватными, в коленях появилась противная дрожь. Я спотыкалась о корни, сапоги скользили по влажной траве.
Когда я подошла к дому, Буран все так же лежал на животе. Он встал, подошел ко мне, заглянул в глаза. Я погладила его, вошла в дом, вернула ружье на место. Села на деревянную ступеньку. Руки тряслись так, что я не смогла с первого раза расстегнуть молнию на куртке. Достала из кармана надорванную пачку сердечных таблеток, выдавила одну, положила под язык. Ментоловый холодок обжег небо.
Прошел час. Темнота окончательно накрыла кордон. Я зажгла керосиновую лампу и поставила на стол. На газовой плитке закипал старый эмалированный чайник, крышка мелко подпрыгивала и дребезжала.
С улицы донесся шум машины. Хлопнула дверца кабины.
Я вышла на крыльцо. Из машины вышел Степа, а за ним – участковый Михалыч.
Муж подбежал ко мне и схватил меня за плечи. Глаза у него были красные, воспаленные от недосыпа.
– Верка… Ты как тут?
– Ничего, жива, – попыталась улыбнуться я.
– А мы у моста машину их нашли, брошенную. А этих троих… на трассе. В грязи по уши, один без сапог вообще. Трясутся, слова сказать не могут. Про стрельбу какую-то бормочут, про засады, про леших. Ребята забрали их в отделение. Они что, были тут?
Я смотрела на расстегнутый ворот его рубашки, на пульсирующую вену на шее. Сглотнула остатки таблетки.
– Были, Степ, – отозвалась я. – Были. Да только лес их не принял. Не понравились они ему.
Из загона за баней донеслось требовательное мычание лосенка. Ему было пора давать вторую порцию теплого молока. Чайник на плите наконец засвистел, резко, пронзительно. Я отстранилась от мужа и пошла к плите, чтобы снять чайник с огня, пока вода не залила конфорку.
Потом муж рассказал мне, что заявление о браконьерстве у него приняли сразу. Так что дело теперь закрутилось, не помогут Седому ни деньги, ни связи.
По крайней мере, я хочу в это верить.
