«Оливье» на маминых посиделках всегда получался каким-то пресным, хотя майонеза там было предостаточно. Картошка чуть недоваренная, горошек жестковат. Но мама и тетя Светлана, которая и готовила салат, считали, что все хорошо.
Бывают такие квартиры… Хрустальные фужеры из старых советских наборов тяжело блестят под люстрой, в центре стола мостится гусь с яблоками. В воздухе – умопомрачительные запахи.
Слышатся возгласы:
– С днем рождения! – и звон бокалов.
А под столом моя невестка Оля сминает край скатерти.
Много лет я сидела напротив нее и просто смотрела, как она пытается есть этот пресный салат. Много лет я молча подливала себе полусладкое вино, когда ее начинали клевать. Но в тот субботний вечер, когда племяннику исполнилось тридцать, я поняла, что больше молчать не могу.
Мне сорок девять.
Оле, жене моего младшего брата Валеры, недавно исполнилось пятьдесят. Она появилась в нашей квартире почти тридцать лет назад. Валера, тогда еще худой, с густыми волосами, привел ее знакомиться. Оба были совсем молодыми, Олька чуть постарше, Валерка только после армии, и они уже ждали Дениса.
С тех пор Валера обрыхлел, полысел, но все еще был маминым любимчиком.
Наша мать Елизавета Андреевна и ее старшая сестра Светлана были типичными представительницами своего времени. Мама всю жизнь проработала в министерском главке. В ее доме чашки всегда стояли ручками в одну сторону.
Олю они обе забраковали еще до того, как та успела снять пальто. Учительница начальных классов, из-под Рязани, говорит громко, суетится, вечно не знает, куда деть руки. А главное – слишком старается быть полезной.
В доме, где привыкли ценить холодную отстраненность и правильное произношение, готовность Оли вскочить и помыть посуду считалась признаком лакейства.
Сценарий наших праздников не менялся годами. Мы рассаживались. Мама поправляла тяжелую шерстяную шаль, сдвигая ее с левого плеча на правое, потом обратно – ритуал, занимавший полминуты. Тетя Светлана выкладывала на стол руки со свежим маникюром. И начиналось.
– Олечка, – тетя Светлана чуть склоняла голову набок и отрезала кусочек сыра. – Ты снова сама пекла этот торт? Я прям вижу, как ты полночи коржи делала. Удивительная работоспособность. В наше время в любой приличной кулинарии можно купить нормальный десерт…
– Но, с другой стороны, экономия в вашем бюджете – дело не последнее. Валера, ты торт не ешь, там же сплошной маргарин, желудок испортишь.
Оля в такие моменты переставала жевать. Она опускала взгляд на свою тарелку и тихонько возражала.
– Нет, тетя Света… Там сметана, а не маргарин… Фермерская, я на рынке брала, – бормотала она, комкая бумажную салфетку.
А Валера? Мой брат Валера в эти минуты усердно пилил ножом жесткое гусиное мясо. Он громко сопел, отправлял кусок за куском в рот и долго жевал, глядя в окно на проезжающие машины.
Я долго не вмешивалась. Почему? Развод просто вымотал меня, и по утрам я по десять минут смотрела в потолок, собираясь с силами, чтобы спустить ноги на пол. Мой бывший муж оставил мне долги и привычку вздрагивать от резких звуков.
У меня не было сил сражаться еще и со старшими родственницами. Я просто сидела за этим тяжелым дубовым столом, механически двигала челюстями и ждала, когда можно будет уйти.
В тот вечер мы отмечали тридцатилетие Дениса, Олиного и Валериного сына. Мама настояла, чтобы отмечали у нее. Места больше, просторнее. Готовила в основном Оля.
Денис привел с собой новую девушку Кристину, худенькую, с длинными наращенными ресницами и телефоном, который она не выпускала из рук даже за столом.
Когда мы расселись, тетя Светлана подцепила серебряной вилочкой половинку фаршированного помидора. Густой майонез с чесноком слегка выдавился на тарелку. Светлана долго смотрела на эту конструкцию, потом отодвинула ее на край.
– Лизок, – громко, перекрывая все разговоры, обратилась она к маме. – Ты все-таки доверила закуски Оле? Мы же договаривались заказать рыбу из ресторана на углу.
Затем тетя Светлана обернулась к невестке и продолжила тем же тоном:
– Олечка, ты уж извини. Но эти твои рецепты… Это какой-то глубокий советский союз. Помидоры с чесноком… Тяжело же для печени. Дениска, ты хоть Кристине не предлагай, а то девочка решит, что мы тут все питаемся, как в столовой у трассы.
Кристина, не отрывая взгляда от экрана телефона, коротко хихикнула. Оля посмотрела на сына.
– Денис… он любит такое, – пояснила она. – На каждый день рождения просит, с самого детства…
– Ну, в детстве он и гудрон жевал за гаражами, – мама аккуратно промокнула уголки губ тканевой салфеткой. – Но нужно же развивать вкус. Валера, купил бы жене книгу по кулинарии, что ли. Столько лет живете, а она все салаты тазиками строгает. Никакого лоска.
Валера обтер подбородок тыльной стороной ладони.
– Да брось, мамуля. Нормальные помидоры. Оля у нас человек простой, без этих ваших ресторанных заморочек. Зато сытно! Главное, чтоб нажористо было, правда, Оль?
Он подмигнул ей.
Меня передернуло. Оля поднялась.
– Я… Я пойду посмотрю, как там горячее, – произнесла она и пошла на кухню.
А я вдруг вспомнила себя. Двенадцать лет назад. Свекровь при всех вышвыривала мои вещи из шкафа, говоря, что я не умею их складывать, а мой муж стоял в дверях и ковырял в зубах спичкой…
– Сиди, Оля, – остановила ее я и поднялась на ноги. – Я сама пойду гляну.
– Оксана, сядь, – тетя Светлана вскинула на меня глаза. – Кухня сегодня на Оле. Успокойся, не мельтеши.
– Тетя Света, – я повернулась к тетушке. – Вам помидоры не нравятся? Тяжело для печени? Так не ешьте. Или вас кто-то заставляет?
– Не поняла… – недовольно протянула тетушка. – Это что вообще такое? Как это называется?
– Это называется свинство, – меня уже несло. – Человек старается, готовит, а вы не то, что спасибо ей не скажете никогда, а…
– Оксана! – рявкнула мать, ударив ладонью по столу. – Что за базарный тон в моем доме?
– Тон? – я прямо посмотрела на мать. – Вы тридцать лет сидите за этим столом и каждый праздник ее клюете. То платье на ней дешевое, то сметана не фермерская. Одно и то же, из года в год, как по расписанию!
– Ксанчик, прекращай бузить, – Валера попытался улыбнуться. – Мама и тетя просто шутят, ну что ты завелась…
– А ты, Валера, вообще молчи! – велела я. – Ты сидишь и жуешь. Просто сидишь и жуешь! И спокойно смотришь на то, как твою жену унижают. И вот кто ты после этого?
Все замолчали. Я подошла к Оле. Она стояла и кусала губы. Я взяла ее за руку и снова повела к столу.
– Мы взрослые женщины, Оля. Мне сорок девять. Тебе пятьдесят, – проговорила я, глядя ей прямо в лицо. – Все, хватит. Нам больше не нужно получать пятерки у строгих учительниц.
Я повернулась к столу.
– Если еще хоть раз. Хоть кто-нибудь. Откроет рот, чтобы сказать Оле гадость, ноги моей здесь больше не будет. Вы будете сидеть тут со своим распрекрасным фарфором и пить чай с покупными десертами. Все поняли?
Я краем глаза видела виновника торжества, он сидел неподвижно с того самого момента, как тетя Светлана начала про помидоры.
Потом он встал, подошел к матери и обнял ее за плечи.
– Тетя Оксана дело говорит, – произнес Денис и улыбнулся матери. – Мам, реально, садись за стол. Помидоры мировые. Я из-за них вообще сюда ехал.
Наша мама сидела неестественно прямо. Ее пальцы нервно перебирали бахрому на шали, одну нитку, другую, как четки. Она молчала, видимо, решив не опускаться до нашего уровня.
Я подвела Олю к ее стулу. Налила ей в чистый бокал горячительное.
– Держи, Олька, – улыбнулась я. – Ты у нас молодец. Спасибо тебе за все.
Минут через сорок все стали расходиться. Я ушла одной из первых.
На мамин день рождения в марте мы снова собрались в этой же гостиной. Оля пришла в новом платье, темно-вишневом, плотном, которое не топорщилось и сидело на ней хорошо.
Она не побежала на кухню резать хлеб. Я видела, как она дернулась было, но остановилась на полушаге, будто наступила на что-то, прошла в гостиную, села на свое место и попросила Валеру принести ей сок. Валера растерянно потоптался секунду, потом пошел.
Мама долго смотрела на нее, поджав губы, а потом процедила:
– Симпатичный цвет. Тебе идет.
Тетя Светлана весь вечер была на своей волне и лишь изредка вставляла свои комментарии в общую беседу.
– Ну хоть так, – подумала я, радуясь тому, как чинно проходит праздничный обед.
В прошлую пятницу Оля приехала ко мне. Мы сидели на лоджии и пили чай с чабрецом.
Оля долго смотрела вниз, на поток светящихся фар на проспекте.
– Ксана, – начала она. – Я ведь много раз хотела… Я тогда, перед днем рождения Денчика, сумку дорожную достала из шкафа. Думала – все. Соберу вещи и уеду к сестре в Рязань. Сил моих больше не было туда ходить. Меня мутило каждый раз, когда мы в подъезд к ней… К твоей маме заходили.
Она отхлебнула горячий чай и поморщилась.
– А ты… Ты тогда все карты мне спутала.
Я хмыкнула и тоже отпила из своей кружки.
– Я тогда поняла, – Оля провела пальцем по ободку чашки. – Что мне не нужно было прятаться на кухне. Надо было просто один раз разбить тарелку.
– Тарелки бить – это не наш метод, – усмехнулась я. – Просто не опускай глаза. Они только этого и ждут. Ты наша, Олька. Моя. И я тебя в обиду больше не дам.
– И я себя тоже больше в обиду не дам, – отозвалась Оля и покосилась на меня. – Спасибо тебе большое.
– Обращайся, – подмигнула ей я.
Вскоре Оля поехала к себе. А я задумалась над тем, что если что, можно, пожалуй, и тарелкой пожертвовать. Правда же?
