Манька моя, коза, много чего в жизни сжевала, но чтобы диплом университетский, с корочкой красной, это даже для нее было впервые. А я ведь готовилась к Денискиному приезду с самого утра, стол накрывала, пирогов напекла…
Ракитное наше стояло тихое в тот день, солнце грело ласково, пчелы гудели над палисадником. Петух у соседки Клавы хрипло орал через забор.
Я, пока тесто подходило, вышла на крыльцо постоять, фартук мокрый на перила перекинула. И тут машина за околицей зарычала. Я невольно напряглась и подумала, лишь бы Тамара опять не начала… И тут же отмахнулась, праздник ведь ожидается, внук диплом привез показать.
Первым из машины вышел Дениска. Улыбка у него широкая, открытая, как у деда. Обнял меня крепко и говорит, мол, ну, ба, я тебе диплом привез.
Невестка моя Тамара вылезла следом, сухая, губы поджаты. По двору на цыпочках пошла, наманикюренными пальцами сумочку на плече поправляя. Колька, сын мой, следом за ней, грузный, глаза в землю прячет, руки мягкие, мелкие, не деревенские.
С первого дня как Колька Тамару привез, она нос морщила от запаха деревни. Ни разу за все годы не назвала меня по имени, все «мать» или «она», будто имени у меня нет. Понятное дело, городская, другая жизнь. Но ведь продукты мои брать не брезговала…
Дениска положил диплом на стол, на клеенку. Корочка красная, уголки ровные, буквы золотые. Я раскрыла, пальцами по буквам провела.
А Манька, коза моя, рогатая, но ласковая. Ходит свободно и все, что плохо лежит, тянет в рот. Полотенце с веревки стянет, газету с крыльца утащит…
Так вот, пока мы ели-пили, Манька вошла, потянулась мордой к столу и уголок диплома прихватила губами. Я обернулась, а у Маньки изо рта красная корочка торчит…
Тамара вскочила.
– Это ненормально! – закричала она. – У вас хлев, а не дом!
– Эх, Манька, Манька… – покачала я головой. – Ну как же ты так-то, а?
– Уберите козу! – вопила меж тем Тамара. – Как это вообще возможно, чтобы животные в дом заходили?!
Дениска сидел тихо, плечи опустил. Тамара не унималась:
– Это же документ! Государственный! А у вас скотина по столам лазит! Как так-то? Это антисанитария! Нормальные люди так не живут!
Я у Маньки диплом отобрала, ее за рога взяла и вывела на улицу. Она пошла покорно, ткнулась мордой мне в колени по дороге. Потом я вернулась к столу и посмотрела на невестку.
– Козье молоко, Тамара, ты пьешь, и ничего. Творог мой ешь, варенье на хлеб мажешь. А теперь, значит, у меня антисанитария?
Тамара рот закрыла, губы сжала, села.
Когда я мыла посуду, думала: а ведь всю жизнь я ей рот не затыкала, терпела. Ради Кольки, ради Дениски. И вот зачем?
Утром я вышла во двор рано. Роса на траве, воздух свежий, прохладный, небо серое, низкое, как осенью. Вижу, у калитки, прямо в траве, стоят мои банки с закрутками. Много, три десятка, может, больше.
Огурцы, помидоры, варенье вишневое, компот яблочный, грибы маринованные. Каждую из них я своими руками закатывала, каждую крышку проверяла, прижимала, чтобы не вздулась. Пальцы от рассола щипало, но зато ни одна банка за все годы не вздулась, ни одна крышка не хлопнула. И вот что они тут делают?
Ответ я вскоре получила. Тамара вышла на крыльцо, свежая, причесанная, волосы уложены. При соседке Клаве, которая через забор смотрела, заявила громко:
– Вы в прошлом веке живете. Банки эти воняют, я их на воздух выставила.
Клава глаза отвела и ушла к себе, тихо скрипнув калиткой. А мне в тот момент стало горько не от Тамариных слов, а от того, что Клава промолчала. Клава, которой я каждую осень баночку варенья приношу, для которой Манькиного молока не жалею.
Я собрала банки одну за другой. Руки тряслись, но не от обиды. От злости. Впервые в жизни я злость эту не давила, не прятала, не запихивала подальше. Слова терпеть можно, что уж тут, слова ветер унесет.
Но когда портят то, во что душа вложена, это другое. Это не слова, это труд мой, втоптанный в грязь на глазах у соседки.
Хотя, может, думала я, глотая злые слезы, зря я козу держу, может, Тамара права, может, и правда отсталость все это, банки, заготовки, козье молоко. И тут же отмахнулась, Манька не при чем тут, Манька живая душа. Она не виноватая, банки мои не виноватые.
Собрав банки, я повернулась к невестке.
– Вот что, Тома, – молвила я, – раз такое дело, то заготовки мои тебе больше не пригодятся. Сама теперь делай или покупай. Покупное-то, небось, не прошлый век, а?
Тамара вспыхнула, но ничего не стала мне отвечать.
Дениска в то утро ушел к речке. Вернулся к обеду притихший, посмотрел на меня, на Тамару, промолчал.
Вечером Колька подошел ко мне и говорит:
– Тамара хочет поговорить серьезно.
Я посмотрела на него, на руки его мягкие, и молча пошла к Маньке в сарай. Постояла рядом, погладила ее по теплому боку, послушала, как она жует сено, мерно, спокойно.
На следующий день Колька пришел в горницу. Тамара в дверях встала, руки на груди скрестила, губы в нитку. Колька мямлил, начинал фразы и комкал их.
– Мам, ну ты пойми, – бубнил он, – Тамара считает, что так нельзя.
– Как нельзя? – уточнила я.
– Ну… – сын оглянулся на жену и вздохнул. – Или ты козу убираешь и приводишь себя в порядок, или мы больше сюда не приедем. И Денис тоже.
Я смотрела на него и думала: ни разу за все годы он не встал на мою сторону, ни разу не сказал, мама, ты права. Слабость это или трусость – не мне судить, но в обоих случаях больно одинаково.
Я стояла перед ними, а перед мысленным взором Колька встал маленький, в рубашонке. Он босиком по этому полу бегал, а я его подхватывала то и дело, чтобы не расшибся. А до женитьбы он постоянно: мама, мама, что для тебя сделать, как, чем помочь?
И куда только делся тот Колька, в каком году пропал без вести?
– Ну, за Дениса не говори, – отозвалась я, – он человек взрослый, сам как-нибудь разберется. А для тебя, Тамара, с этих пор мой дом закрыт. И для тебя, Колька, пока за женину юбку прячешься, тоже.
Тамара побелела, скулы заострились, рот скривился, но ни слова не произнесла. Колька стоял, руки по швам, как мальчишка, которого отчитали при всех. Потом Тамара развернулась и пошла к двери.
Колька потоптался, посмотрел на меня, помялся и пошел за женой, как всегда. В дверях обернулся.
– Мам…
Тут Тамара из машины крикнула:
– Коля, ты надолго там застрял?
Он вздохнул и ушел.
Денис, перед тем как сесть в машину, подошел ко мне:
– Я приеду, бабуль, – пообещал он, взяв меня за обе руки, – нескоро, но приеду. Обязательно! Я твои соленья-варенья очень люблю. И…
Он усмехнулся и стрельнул взглядом в Маньку, которая стояла поодаль и точно слушала, о чем мы говорим.
– Козье молоко тоже.
– Приезжай, – улыбнулась я, – как сможешь, так и приезжай.
Машина уехала. Я вышла на крыльцо, села на ступеньку. Манька подошла, ткнулась теплой мордой мне в ладони. Я погладила ее.
Прошло три месяца. Я живу одна, Манька при мне, молоко дает исправно. Колька звонит изредка, ну да ладно. Дениска приезжал недавно, как и обещал. Забор мне подправил, калитку починил. Хороший парень, руки на месте, в деда пошел…
Мы часто с ним созваниваемся и вспоминаем тот съеденный Манькой диплом. Денис смеется и называет мою животинку самой интеллигентной козой в округе.
А я думаю, что так и есть. Интеллигентная и умная. Потому что благодаря ей я поняла, кто на самом деле есть кто, и наконец сделала то, что должна была сделать давно.
Верно говорю?
