В поликлинику я собиралась тщательно: надела чистые кофту и юбку, жилетку застегнула на все пуговицы. На остановке вдруг потемнело в глазах, и я схватилась за столб. Переждала.
Пока ехал автобус, я еще подумала: может, зря еду, может, само пройдет? Но не проходило уже вторую неделю, в груди давило, а порой и жгло.
Участковый мой, Олег Дмитриевич, сидел в четвертом кабинете. Про него в очереди говорили разное, но мне до того дня не приходилось у него бывать, я вообще по врачам не ходок. Последний раз была, когда муж мой Толя ушел, а было то лет пять назад.
Очередь была большая. Я присела на краешек сиденья и стала ждать.
Рядом женщина в пуховике рассказывала соседке, что муж ее жаловался-жаловался на спину, а участковый глянул мельком и отправил домой. Через неделю мужа увезла скорая, оказалось, почка. Женщина говорила негромко, но слышно было хорошо.
Когда подошла моя очередь, я открыла дверь и увидела невысокого плотного мужчину в халате. Олег Дмитриевич смотрел в монитор, и челюсть у него ходила ходуном, как будто он пережевывал что-то невидимое.
– Садитесь. Что беспокоит?
Он даже не поднял глаз. Я начала объяснять про давление и боль в груди, про то, что на остановке в глазах потемнело, а он уже стучал по клавишам, и я поняла, что он меня не слышит. Не со слухом проблемы, просто ему все равно.
Он кивал, но невпопад, и когда я замолчала, он продолжал кивать еще несколько секунд, глядя в экран.
– Ясно. Выпишу лекарства. Пропьете курс, если что, потом еще придете.
Бумажку он протянул мне, даже не глядя на меня. Даже не осмотрел меня, не направил на обследование… Я сидела, сжимая эту бумажку, и чувствовала, как внутри все будто пережало.
– Я к вам не чай пить пришла, доктор, – вышло тише, чем хотелось. – Послушайте меня. У меня давит. Здесь.
Я показала на грудь. Он впервые поднял на меня глаза, быстро, как будто стрельнул, и тут же опустил обратно.
– Лекарства я вам выписал, – сухо произнес он, – идите, не задерживайте очередь.
Я вышла. Ноги плохо держали меня, и я прислонилась к стене в коридоре. Мимо прошла женщина в пуховике, посмотрела на меня с пониманием, но ничего не стала говорить.
Лекарства я исправно пропила. Не помогло. Через неделю стало хуже. Давило теперь не только в груди, но и в затылке, и по утрам я поднималась еле-еле, будто всю ночь таскала мешки.
В поликлинику я поехала снова.
– Ну что такое? – буркнул Олег Дмитриевич, едва завидев меня.
– Болит, доктор, – отозвалась я.
– Я же вам лекарства выписал.
– Не помогают, – я старалась говорить спокойно. – Мне хуже, доктор. Давит сильнее, по утрам…
Он не дал мне договорить. Встал и пошел к двери, за которой сидела очередь. Распахнул ее и громко, на весь коридор, произнес:
– Слушайте. Таких, как вы, у меня – полный коридор. А доктор – один. Каждая приходит, садится и начинает рассказывать всю свою жизнь с самого начала. А у меня норматив – четверть часа на человека! Что вы предлагаете, нянькаться с вами?
Дверь была открыта, и все эти люди в коридоре смотрели на меня, кто с жалостью, кто с раздражением, потому что я задерживала очередь. Голова стала тяжелая, подбородок задрожал, но я стиснула губы, чтобы не видно было.
– Идите домой, – Олег Дмитриевич взял меня за локоть и подвел к двери. – Пейте таблетки. Если что-то серьезное – скорая приедет.
Я вышла из поликлиники и села на лавку у входа. Кругом ходили люди, кто-то хлопал дверьми, а я сидела и думала, а если написать жалобу? Раньше бы не написала, не в моих правилах жаловаться. А если?
Я встала и пошла обратно. Не к Олегу Дмитриевичу, а к заведующей, на второй этаж.
Заведующая оказалась женщиной моего примерно возраста, с припухшими от недосыпа глазами. Я рассказала все тут же, в коридоре. Написала жалобу, отдала ей. Она обещала разобраться. Когда я уходила, то я поняла по ее лицу, что бумага ляжет в стол и никуда не двинется.
Дома я позвонила сыну Виталику. Не жаловаться, просто голос его хотелось услышать. Виталик мой тоже доктор, кардиохирург.
Лучший в области, кстати.
– Мам, ты как? – он говорил торопливо, и я поняла, что отвлекла его.
– Нормально, сынок. Устала просто. Приедешь в воскресенье?
Он приехал. Зашел в дом, и я сразу стала суетиться, суп разогрела, достала огурцы из погреба. Он ел молча, потом поинтересовался:
– Что с давлением?
– Таблетки пью.
Больше он не спрашивал, хотя и смотрел на меня внимательно, как будто ждал, что я расскажу, но я не рассказывала. Но когда он уехал, я села за стол и написала вторую жалобу, копию, в департамент здравоохранения.
Потом началась какая-то возня. Мне звонили, просили что-то там подтвердить, потом поднялась волна негодования, пошли другие жалобы… После всего этого, как мне говорила знакомая, которая обслуживалась в той же поликлинике, сообщила, что Олег Дмитриевич загремел в больницу с сердцем.
Состояние у него было тяжелое, нужна была срочная операция. Так получилось, что он попал на стол к Виталику. И он боролся за его жизнь, как боролся бы за жизнь любого другого пациента.
Фамилию так хорошо прооперировавшего его врача Олег Дмитриевич, разумеется, узнал. Наверное, кое-что вспомнил. И начал действовать…
Я была дома, когда заскрипела калитка. Вышла на крыльцо и увидела невысокого плотного мужчину. Вот те на, подумала я. Вот кого принесло…
– Здравствуйте, – говорил он по-другому, тихо, без напора. – Евдокия Андреевна Журбенко, верно?
– Она самая.
– Я… Меня оперировал Виталий Журбенко. Это же ваш… родственник, верно?
– Верно.
Я стояла на крыльце и не спешила спускаться Он мял в руках какой-то пакет, словно не знал, куда его деть. Потом выдавил:
– Он великий врач. Он меня спас. Если бы не он, я бы… – и он вздохнул.
Вот оно что. Он хвалил сына, говорил про Виталика. А про то, что незадолго до того, как попасть на операционный стол, он вытолкнул меня за дверь, что отмахнулся от моей боли как от мухи, про это ни полслова.
Я разгладила передник.
– Проходите, – пригласила я.
Он зашел, прошел на кухню, вытащил из пакета торт, поставил на стол и сел за стол. Смотрел, как я ставлю чайник, достаю кружки. Я налила ему чай, пододвинула сахарницу и села напротив.
– Я вас простила.
Он поднял на меня глаза, быстро, с облегчением.
– Бог велел прощать. И Виталик мой вас спас, потому что он давал клятву Гиппократа.
Он заметно смутился. Я немного помолчала. Олег Дмитриевич потянулся к кружке, сделал небольшой глоток.
– Но на мировую с вами не пойду и жалобу отзывать не стану, – заявила я. – Пускай разбираются с вами. Может, другого человека вы так не вытолкнете.
Он посмотрел на меня удивленно и немного испуганно.
– Евдокия Андреевна, – начал он, и голос у него задрожал. – Я ведь… Я приехал…
– Вы приехали договариваться, – кивнула я. – Торт взамен спасенной жизни.
– Я…
– Жалобу отзывать не буду.
Он кивнул, поставил кружку, встал и молча вышел.
К весне, когда я высаживала рассаду, пришло письмо из департамента, по результатам проверки Олегу Дмитриевичу объявили выговор. Говорят, на приемах он стал тише и дослушивает пациентов до конца. Ну, хоть что-то да понял, видать.
Виталик звонит чаще. В последний раз он поинтересовался, не жалею ли я, что написала жалобу? Я сказала, что нет. А потом подумала. Это ведь из-за меня, из-за моей в частности жалобы еще молодой совсем человек чуть на тот свет не отправился.
– Но, – возразила я себе, – с другой стороны, сколько больных стариков из-за его хамского отношения и неправильного лечения не увидели этой весны?
Такая вот дилемма, дорогие мои. Что скажете, стоило ли мне писать жалобу? Стоило ли отказываться от «мировой»? Или с такими только так?
