— Мама, ты в этом платье собралась? — Артём окинул её взглядом с ног до головы и поморщился. — Люди подумают, что я на свадьбу уборщицу пригласил.
Валентина Сергеевна замерла посреди прихожей, держа в руках сумочку, которую доставала из шкафа только по большим праздникам.
— Это платье я к твоему выпускному покупала. Хорошее платье.
— Восемь лет назад покупала! Мама, ну сейчас же не девяностые, сейчас снимают всё на камеру, выкладывают. Ирина попросила, чтобы всё было красиво.
— Ирина попросила, — повторила она и отложила сумочку на тумбочку. — А меня она о чём-нибудь спрашивала?
Артём отвернулся к зеркалу, поправляя галстук-бабочку. Руки у него дрожали — то ли от волнения перед свадьбой, то ли от того разговора, который явно случился у них с невестой накануне.
— Мам, не начинай. Просто надень что-нибудь другое. У тебя же есть тот синий костюм.
— Синий костюм я на похороны отца надевала.
— Ну тогда серое что-нибудь! У тебя целый шкаф вещей!
Валентина Сергеевна отвернулась к окну. За стеклом дворник Тохват с третьего подъезда сгребал первый ноябрьский снег, и этот снег таял, едва касаясь асфальта.
— Хорошо, — сказала она тихо. — Надену серое.
Свадьба проходила в ресторане на набережной — том самом, куда Валентина Сергеевна экономила три года, откладывая с пенсии по пятьсот рублей в старую жестяную банку из-под индийского чая. Она отдала все накопления Артёму месяц назад, ничего не сказав, положила конверт в его портфель, когда он спал.
— Мама, садись вот здесь, — Ирина, невеста, указала на стол в самом углу зала, за колонной, откуда сцену почти не было видно. — Тут удобнее, не будет дуть от кондиционера.
За соседним столом, у самой сцены, рассаживались родственники Ирины — тётки в мехах, дядья с массивными перстнями, свежая родня, привезённая из области на трёх машинах.
— А что, для родни Артёма отдельного стола не нашлось? — спросила Валентина Сергеевна, оглядывая зал.
— Мама, ну какая родня, у тебя же почти никого нет, — Ирина улыбнулась, но улыбка эта была из тех, что не касается глаз. — Зато у нас с этой стороны родственников на два автобуса. Неудобно их рассаживать по углам, сами понимаете.
Валентина Сергеевна понимала. Она всё прекрасно понимала — и про угол за колонной, и про серое платье, и про то, как сын весь вечер целовал руку новой тёще, а к матери подошёл один раз, торопливо, чтобы чокнуться шампанским.
Тамада взял микрофон и объявил конкурс — родителям молодожёнов предлагалось сказать тост и станцевать со своими детьми.
— Родители невесты, Галина Петровна и Виктор Иванович — на танцпол!
Свет софитов выхватил из толпы пышную пару в блестящих нарядах. Зал зааплодировал.
— А родители жениха? — тамада заглянул в бумажку. — Ой, а тут только мама указана. Валентина Сергеевна, где вы там?
Она поднялась, одёрнула серое платье и пошла к сцене, чувствуя, как под каблуками скрипит паркет. Артём стоял у микрофона рядом с новой родней, и лицо его застыло в неловкой полуулыбке.
— Мам, может, не надо танцевать, — шепнул он, когда она приблизилась. — Ты же не любишь на публике.
— Я тридцать лет тебя одна поднимала, Артём. Один танец я как-нибудь переживу.
Но музыку уже включили — быструю, современную, совсем не ту, под которую они когда-то кружили по маленькой кухне в хрущёвке, когда ему было пять лет и он стоял ногами на её тапочках. Артём неловко взял её за руку, сделал два шага и тут же отпустил.
— Хватит, мам, все смотрят, — пробормотал он и отступил, растворяясь в толпе гостей, ближе к Ирине, ближе к её родне, ближе к тому миру, куда, судя по всему, мать не была приглашена.
Валентина Сергеевна осталась одна посреди танцпола, под софитами, и весь зал молча смотрел на неё.
Она стояла всего секунду. Потом развернулась, сошла со сцены — спокойно, без спешки, как будто именно так и планировала — и вернулась к своему столу за колонной.
Никто не подошёл спросить, всё ли в порядке.
— Ну вот, детка, а я тебе говорила, — донеслось с соседнего стола. Тётка Ирины, дама в леопардовом жакете, наклонилась к своей соседке, не особо понижая голос. — Такая свекровь и в дом-то стыдно привести. Серое платье на свадьбу, надо же.
— Тише ты, услышит, — прошипела соседка, но без особого усердия.
Валентина Сергеевна услышала. Взяла бокал, отпила — шампанское оказалось тёплым, кто-то, видимо, забыл долить со льдом именно на её стол.
К ней подсела официантка, молоденькая, лет двадцати, расставляя тарелки с горячим.
— Вы мама жениха? — спросила девушка, заметив, наверное, растерянность в лице немолодой женщины, сидящей в одиночестве.
— Да.
— А что вы тут одна? Идите к своим, потанцуйте.
— Своих тут нет, — ответила Валентина Сергеевна и вдруг усмехнулась, сама не понимая чему. — Своих я, видимо, дома оставила. В шкафу. Вместе с синим костюмом.
Официантка не поняла шутки, но вежливо улыбнулась и отошла.
Валентина Сергеевна достала из сумочки телефон. На экране блокировки — фотография пятилетнего Артёма на той самой кухне, в пижаме с корабликами, хохочущего во весь рот. Она смотрела на снимок долго, потом убрала телефон обратно.
За соседним столом Виктор Иванович, отец невесты, поднялся с тостом — что-то о том, как теперь у него появилась не только дочь, но и целая новая семья, которую он с гордостью принимает в свой дом. Зал зааплодировал. Артём тоже хлопал, обнимая Ирину за талию, и ни разу не взглянул в сторону угла за колонной.
Валентина Сергеевна отставила пустой бокал и заметила на скатерти оставленную кем-то программку торжества. На обороте она нашла ручку в сумочке и начала писать — медленно, ровным почерком, как будто составляла список покупок.
Тамада снова взял микрофон, объявляя следующий конкурс — обмен родительскими напутствиями. Свет притушили, на середину зала вынесли два высоких бокала для символической традиции: молодые должны были выпить шампанское, налитое их родителями, в знак благословения на новую жизнь.
— Пригласим, значит, мам с обеих сторон! Галина Петровна, Валентина Сергеевна, прошу вас!
Валентина Сергеевна поднялась не сразу. Она сложила программку, на обороте которой писала весь вечер, убрала её в сумочку и только тогда пошла к сцене.
Галина Петровна уже разливала шампанское в свой бокал, что-то весело приговаривая гостям, зал смеялся её шуткам про молодых. Когда очередь дошла до Валентины Сергеевны, тамада протянул ей микрофон.
— А теперь мама жениха скажет несколько слов молодым.
Артём напрягся. Ирина рядом с ним тоже подобралась, будто ожидая от свекрови какого-то конфуза — неловкой фразы, дрожащего голоса, слёз, которые можно будет потом обсуждать всей роднёй.
Валентина Сергеевна взяла микрофон. Помолчала секунду, оглядела зал — пышные наряды родни Ирины, растерянное лицо сына, свой пустой угол за колонной.
— Я хочу сказать всего одну вещь, — начала она, и голос её звучал ровно, без дрожи. — Артём, я вырастила тебя одна. Работала на двух работах, чтобы ты учился в хорошей школе. Продала бабушкины серьги, когда тебе нужны были деньги на институт. Три года копила на этот ресторан по пятьсот рублей с пенсии, чтобы твоя свадьба была красивой. Сегодня меня посадили за колонну, попросили не надевать любимое платье и станцевать со мной постеснялись перед новой роднёй.
В зале стало тихо. Даже оркестр перестал перебирать струны.
— Я не в обиде, — продолжила она. — Каждый выбирает, кем ему быть. Но у меня в сумочке лежит документ на дом, который я собиралась переписать на тебя после свадьбы, как раз к новоселью. Дом в Тарусе, тот самый, где ты в детстве всё лето проводил у бабушки. Я решила, что оставлю его пока себе. Может быть, потом передумаю. А может, и нет.
Она поставила бокал с шампанским, так и не пригубив.
— С днём свадьбы, Артём. Ирина. Живите, как умеете.
И под гробовое молчание зала Валентина Сергеевна отдала микрофон тамаде, взяла сумочку со стула и направилась к выходу, оставляя за спиной шёпот, начавший разгораться, как огонь по сухой траве.
Артём догнал её уже в гардеробе. Ирина осталась в зале, бледная, окружённая шушукающейся роднёй.
— Мам, ты серьёзно? Ты специально всё это подстроила, да? Хотела опозорить меня перед Ирой, перед её родителями!
— Я тебя опозорила? — Валентина Сергеевна взяла у гардеробщицы своё пальто, надела не спеша. — Артём, я весь вечер просидела за колонной в платье, которое ты назвал позорным. Меня не пригласили за стол к твоей новой семье. Меня попросили не танцевать при всех. Я тебя опозорила?
Он открыл рот, потом закрыл. Растерянно оглянулся на дверь зала, откуда доносились приглушённые голоса — гости уже вовсю обсуждали произошедшее.
— Дом в Тарусе… Мам, ты серьёзно не отдашь?
— Вот об этом ты сразу подумал. Не о том, что мать унизили на глазах у двух сотен людей, а о доме.
Артём молчал, и в этом молчании было больше правды, чем в любых его словах за весь вечер.
— Я не говорю, что не отдам никогда, — сказала Валентина Сергеевна тише. — Я говорю, что подожду. Посмотрю, как вы жить будете. Захочешь ли ты вспомнить, что у тебя есть мать, когда рядом не будет свадебных гостей и камер.
Она застегнула пальто и уже взялась за ручку двери, когда он окликнул её — тихо, совсем другим голосом, каким не говорил весь этот вечер.
— Мам… прости. Я правда не подумал.
Валентина Сергеевна обернулась.
— Знаю, что не подумал. В этом и беда, Артём. Ты давно уже не думаешь обо мне — только о том, что от меня можно получить.
За окном шёл снег, настоящий, уже не тающий на асфальте, а ложащийся мягким слоем на припаркованные машины. Валентина Сергеевна вышла на улицу одна, туда, где её ждало такси, вызванное ещё в середине вечера — она знала, что уйдёт, задолго до того, как решилась сказать тост.
В машине она достала из сумочки программку со своими записями и, прежде чем убрать телефон, набрала короткое сообщение риелтору, с которым созванивалась накануне: «Дом в Тарусе пока не продаём. Но и переписывать погодим. Спасибо, что подождали».
Такси тронулось, унося её от ресторана, от музыки, доносившейся даже сквозь закрытые окна, от сына, оставшегося стоять в опустевшем гардеробе с телефоном матери, набирающим её номер и не находящим ответа.
Она не обиделась навсегда. Просто впервые за тридцать лет решила подумать о себе.
