— Валентина Сергеевна, доверенность у вас недействительна, — нотариус отодвинул папку на середину стола, будто она вдруг стала горячей. — И паспорт сына просрочен. Смотрите сами — дата.
— Как просрочен?! — Валентина Сергеевна выхватила паспорт, вертела его так и эдак, будто от этого штамп мог передумать. — Костя, ты почему молчал?!
Костя сидел у окна, разглядывал носки ботинок.
— Я не знал, мам. Я думал, до тридцать пятого года действует.
— Тебе тридцать восемь лет, а ты паспорт свой в глаза не видел!
Нотариус, женщина лет пятидесяти с аккуратным пучком и в очках на цепочке, терпеливо ждала, постукивая ручкой по столу.
— Без действующего паспорта и доверенности сделку я оформить не могу. Квартиру продать без личного присутствия собственницы или её законного представителя нельзя.
— А если срочно? — Валентина Сергеевна подалась вперёд. — Покупатели ждать не будут, у них своя цепочка, ипотека, всё горит!
— Ничем не могу помочь. Обновляйте документы.
Она встала, схватила сумку, чуть не опрокинула стул.
— Костя, за мной. Быстро.
На улице моросил мелкий августовский дождь, тот противный, что не льёт по-настоящему, а просто липнет к лицу. Валентина Сергеевна шла быстро, стуча каблуками по мокрому асфальту, Костя едва поспевал следом с папкой бумаг под мышкой.
— Мам, подожди, ну куда ты так несёшься?
— Туда, где решают вопросы! В миграционную службу!
— Там очереди по три недели на замену паспорта, ты же знаешь!
Она остановилась так резко, что Костя чуть не врезался в неё.
— Три недели? А через три недели покупатели купят другую квартиру, а мы останемся с нашей развалюхой на Симферопольской, где крыша течёт и соседка снизу третий год грозится в суд подать!
— Это не моя вина, что паспорт просрочен!
— А чья? Моя, что ли?! Я тебе двадцать раз говорила — сходи, проверь документы, пригодится! А ты — то на работе завал, то Свете некогда с ребёнком посидеть, то у тебя вообще руки не доходят!
Костя молчал, глядя, как дождь стекает по её плащу тёмными полосками.
— Мам, а зачем вообще квартиру продавать? Ты же там всю жизнь прожила.
Валентина Сергеевна прищурилась, будто он спросил что-то неприличное.
— Затем, что мне на лекарства не хватает, а вам с сестрой давно пора остановиться делить, кому что достанется, пока я жива. Продам — разделю поровну, и дело с концом. А то ведь передеретесь потом, как собаки.
— Никто не собирается драться.
— Ну да. Ты вон уже смотришь на меня, как будто я тебе денег не додала.
Она развернулась и пошла дальше, оставив его стоять посреди тротуара с намокшей папкой в руках. Костя постоял секунду, потом медленно достал телефон, набрал номер.
— Свет, привет. Слушай, тут такое дело… мамина квартира. Доверенность недействительна оказалась. Паспорт мой просрочен, представляешь?
На другом конце повисла пауза, потом раздался сухой смешок.
— Ну наконец-то хоть что-то встало на пути этой продажи.
— Что значит наконец-то?
— То и значит, Костя. Я тебе давно говорила — не спеши подписывать что мама скажет. Не всё так просто с этой квартирой, как она рассказывает.
Костя остановился под козырьком автобусной остановки, вода стекала с козырька прямо ему за шиворот.
— Что ты имеешь в виду, не всё так просто?
— А то, что твоя сестра Марина мне звонила на прошлой неделе. Плакала. Говорит, мать хочет квартиру продать не для того, чтобы делить поровну, а чтобы деньги забрать себе и уехать к тётке в Краснодар. А вам с Мариной — фигу с маслом.
— Это она тебе сама сказала?
— Нет, конечно. Марина в документах у неё рылась, когда приезжала помогать с посудой. Нашла черновик завещания. Там ты и Марина вообще не фигурируете. Всё тётке Гале переходит.
Костя почувствовал, как что-то тяжёлое опустилось в груди, будто он проглотил кусок мокрого асфальта.
— Не может быть. Она же сама сказала — поровну разделю.
— Мало ли что она сказала. Ты вспомни, сколько раз она обещала и не делала. С дачей та же история была. Обещала переписать на вас, а переписала на племянника мужа покойного.
Валентина Сергеевна тем временем стояла чуть дальше, у витрины аптеки, разглядывая ценники на тонометры. Обернулась, махнула рукой — иди, мол, чего застрял.
— Свет, мне пора. Поговорим вечером.
Он убрал телефон, подошёл к матери. Она уже держала в руках упаковку каких-то таблеток, придирчиво читала состав.
— Костя, зайдём в миграционную сейчас, узнаем хотя бы, реально ли ускорить.
— Мам, — он сказал это тише, чем хотел, — а правда, что у тебя в завещании нас с Мариной нет?
Она замерла с коробкой в руке. На секунду, может, на две. Потом положила таблетки обратно на полку, аккуратно, будто ничего не произошло.
— Кто тебе такое сказал?
— Неважно кто. Правда или нет?
— Дома поговорим. Не на улице же.
И пошла к выходу из аптеки, не оборачиваясь, а Костя стоял и понимал — раз не ответила сразу, значит, ответ он уже знает.
Марина побледнела, шагнула к столу.
— Мама, я тебе клянусь, я ничего про звонок не знаю. Какой ещё звонок?
— Вчера вечером. Игорь твой позвонил и говорит — Валентина Сергеевна, вы бы поторопились с оформлением, а то мало ли что случится, лучше при жизни детям всё раздать.
— Мама! — голос у Марины сорвался. — Он мне даже не сказал, что звонил тебе! Я его сейчас же спрошу!
Она выхватила телефон, начала набирать номер, руки дрожали так, что она дважды промахнулась мимо цифр.
Костя стоял у окна, смотрел на мокрый двор внизу, где под тополем какая-то женщина безуспешно пыталась открыть зонт против ветра.
— Мам, а ты знаешь, что самое обидное? Не то, что ты хотела квартиру продать. И даже не то, что тёте Гале оставить собиралась. А то, что ты нам ничего не сказала прямо. Мы бы поняли. Может, не сразу, но поняли бы. А ты решила тихо всё провернуть, пока паспорт мой не подвёл.
— Костя, ты не понимаешь…
— Я всё понимаю, мам. Ты боялась, что мы устроим скандал, вот и хотела быстро — раз, и готово, оформлено, а мы бы уже после узнали, когда поздно было бы что-то менять. Если бы не паспорт этот просроченный — мы бы сейчас уже подписи ставили, ничего не подозревая.
Марина, не дозвонившись, бросила телефон на стол.
— Не берёт трубку. Специально, наверное, — она обернулась к матери, глаза блестели. — Мам, зачем? Зачем нас обманывать? Ты бы просто сказала — хочу помочь сестре, вот и всё. Может, мы бы и согласились, если бы честно спросила!
— Я не думала, что вы согласитесь! — выкрикнула вдруг Валентина Сергеевна, и голос её сорвался на что-то похожее на плач. — Я тридцать лет всё для вас делала! А для себя — ничего! Галя хоть раз спасибо сказала, а вы с отцом моим ругались за каждую копейку в детстве! Я хотела хоть раз в жизни сделать так, как сама решила, а не как вам удобно!
На кухне стало тихо. Только борщ тихо булькал на плите, да за окном хлестал усилившийся дождь.
Костя медленно повернулся к матери.
— Так спроси. Прямо спроси нас — можно, я помогу сестре деньгами с квартиры. Мы не звери, мам. Но ты нас даже не спросила. Ты нас обманула.
Валентина Сергеевна опустилась на табурет, будто ноги отказали.
— Простите, — сказала она тихо, ни на кого не глядя. — Я не подумала, как это будет выглядеть с вашей стороны.
Дождь за окном стих так же незаметно, как начался. Марина села напротив матери, налила ей воды из графина, подвинула стакан ближе.
— Мам, выпей. И давай уже по-человечески поговорим. Без черновиков за спиной.
Валентина Сергеевна взяла стакан обеими руками, будто он был последним, за что можно держаться.
— Я боялась, что вы решите — я вас разлюбила. А это не так. Просто Галя совсем одна, и я подумала…
— А спросить не пробовала? — Костя сел рядом, голос у него уже был спокойнее. — Мы бы вместе решили, сколько кому и как. Ты же не одна в этой семье, мам.
— Я привыкла одна решать. Столько лет…
— Пора отвыкать, — сказала Марина и неожиданно улыбнулась, устало и коротко. — Иначе так и будешь всех обманывать по мелочи, а потом удивляться, что дети от тебя шарахаются.
Валентина Сергеевна кивнула, вытерла глаза тыльной стороной ладони, не всхлипывая, просто смахивая влагу, будто это была вода после умывания, а не слёзы.
— Ладно. Паспорт восстановлю через месяц, время есть — подумать вместе, как разделить. И Гале что-то дадим, но по-честному, при всех.
Костя достал из кармана просроченный паспорт, повертел в руках.
— Вот же не думал, что эта бумажка нас спасёт от большой глупости.
— Не бумажка спасла, — сказала мать тихо. — А то, что вы вовремя рты открыли.
Марина встала, подошла к плите, выключила огонь под борщом, который давно уже был готов.
— Садимся есть, пока совсем не остыл. А завтра, мам, все вместе едем в миграционную службу — очередь занимать будем втроём, раз уж такое дело затеяли.
Валентина Сергеевна впервые за вечер тихо усмехнулась.
— Втроём в очереди сидеть — это вам не квартиру делить, это подольше выйдет.
— Ничего, — Костя разлил борщ по тарелкам, — время у нас теперь есть. И, кажется, оно того стоит.
За окном совсем стемнело, и в кухне остался только запах борща, стук ложек о тарелки — и что-то, чего раньше между ними давно не было.
