Дима, ты опять рылся в моей сумке?
Марина стояла в дверях кухни, сжимая в руке пустой кошелёк.
— Вечно ты со своими подозрениями. — Дима не оторвался от телевизора. — Может, сама потратила и забыла.
— Тут было пятнадцать тысяч. Я их только вчера сняла, на operацию для мамы копила.
Он наконец повернул голову. Улыбнулся так, будто она пожаловалась на дождь за окном.
— Марин, ну кто у нас в доме ещё бывает? Соседи в гости заходят через форточку, что ли?
— Вот именно поэтому я и спрашиваю у тебя.
— А ты у зеркала спроси. Может, там ответ найдёшь.
Она села на табурет, прижала кошелёк к груди. Третий раз за месяц. В прошлый раз пропало семь тысяч — списала на невнимательность. Позапрошлый — три тысячи, решила, что забыла в кармане куртки и та ушла в стирку. Но пятнадцать тысяч не спишешь на забывчивость.
Из комнаты матери донёсся кашель. Тамара Ивановна лежала там уже вторую неделю — давление скакало, ноги отекали, а до операции по замене сустава оставался месяц. Марина откладывала на неё каждую копейку с прошлой осени.
— Мам, тебе воды принести? — крикнула она, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Не кричи так, дочка, — донеслось в ответ. — Голова раскалывается.
Марина поднялась, налила воды в стакан с отбитым краем — этот стакан достался ей ещё от бабушки, единственное, что уцелело после размена квартиры пятнадцать лет назад. Понесла в комнату, а по дороге через прихожую заметила: куртка Димы висит криво, будто он второпях в неё что-то запихнул или, наоборот, что-то из неё достал.
— Мам, ты не видела, кто сегодня заходил, пока я на работе была?
Тамара Ивановна приподнялась на подушке, посмотрела на дочь долгим взглядом.
— Дима заходил домой около обеда. Сказал, забыл документы. Минут десять пробыл, не больше.
— А сумка моя в тот момент где стояла?
— На кресле в прихожей, где ты её всегда оставляешь.
Марина поставила стакан на тумбочку. Руки у неё не дрожали — она просто медленно, будто в замедленной съёмке, опустилась на край кровати.
— Мам, у меня деньги пропали. На твою операцию.
Тамара Ивановна закрыла глаза. Помолчала.
— Ты думаешь на него?
— А на кого ещё думать? Дома больше никого не было.
— Доченька… — Мать взяла её за руку. Ладонь была сухая, тёплая, знакомая с детства. — Ты уверена, что хочешь это знать?
Марина посмотрела на мать. В этом вопросе было что-то, чего она раньше не замечала — будто Тамара Ивановна знала больше, чем говорила.
— Мама, что ты имеешь в виду?
Из кухни донёсся звук — Дима включил чайник, засвистел себе под нос какую-то мелодию. Беззаботно, легко, как человек, которому нечего скрывать.
Или как человек, который уже давно научился скрывать.
— Расскажи мне всё, что знаешь, — тихо сказала Марина. — Прямо сейчас.
Тамара Ивановна отвернулась к окну. За стеклом моросил мелкий дождь, капли стекали по стеклу, оставляя кривые дорожки.
— В прошлый четверг, когда ты была на смене, я не спала, — начала она. — Слышала, как он разговаривал по телефону в коридоре. Тихо, но я слышала.
— И что он говорил?
— Говорил, что деньги нужны срочно, что до понедельника вернёт. Просил кого-то не звонить сюда больше.
Марина почувствовала, как внутри всё сжалось, будто кто-то взял и перетянул грудь тугим ремнём.
— Кому он должен?
— Не знаю. Но, Марина, я давно хотела тебе сказать — не решалась. Боялась, что ты не поверишь, подумаешь, старуха выдумывает от скуки.
Марина встала, подошла к окну. За те два года, что Дима жил с ними, она привыкла к его манере уходить от ответов, к его шуточкам, которые всегда звучали чуть-чуть насмешливо. Привыкла закрывать глаза на мелочи. Может, потому что боялась остаться одна с больной матерью и ипотекой на однокомнатную квартиру, которую они взяли вместе год назад.
— Мам, а ты помнишь, откуда у него взялась новая куртка в прошлом месяце? Он сказал, премию дали.
— Премию… — Тамара Ивановна усмехнулась горько. — На заводе давно никому премий не дают, дочка. Я ещё когда там работала, знала это точно.
В дверь тихо постучали. Марина вздрогнула.
— Мам, ты как? — Дима заглянул в комнату, в руках держал чашку чая. — Я тебе заварил, ромашка с мятой, как ты любишь.
Тамара Ивановна улыбнулась ему приветливо, будто минуту назад ничего не рассказывала.
— Спасибо, Дима. Поставь на тумбочку.
Он поставил чашку, взглянул на Марину. Что-то в его лице на секунду дрогнуло — будто он почувствовал неладное.
— У вас тут что, военный совет?
— Просто разговариваем, — ответила Марина ровным голосом. — О жизни.
Костя оглядел квартиру оценивающим взглядом, потом кивнул.
— Логично говорите, бабуль. Мне без разницы, вещами или деньгами — лишь бы сумма сходилась.
— Собирай, Дима, — тихо сказала Марина. — Часы, ноутбук, куртку. И свои вещи заодно. Даю тебе двадцать минут.
Дима стоял, будто не мог поверить, что всё происходит на самом деле. Потом медленно пошёл в комнату, доставать из шкафа сумку.
Марина прошла на кухню, налила себе воды, руки всё ещё чуть подрагивали, но уже не от страха — от облегчения, смешанного с горечью. Два года планов, разговоров про свадьбу, про то, как хорошо им будет вместе на старости лет, — всё рассыпалось за один вечер, будто карточный домик от сквозняка.
Через двадцать минут Дима вышел из комнаты с двумя сумками. Часы он снял с руки молча, положил на стол перед Костей вместе с ноутбуком.
— Марина, — сказал он тихо у порога, не глядя ей в глаза, — прости меня. Я правда хотел, чтобы всё было хорошо.
— Хотеть и делать — разные вещи, Дима. — Она стояла, скрестив руки, в дверях кухни. — Ты хотел хорошей жизни для себя. А расплачивались за неё мы с мамой.
Костя закинул сумку с ноутбуком на плечо.
— Спасибо за решение вопроса, бабуль. Вы, если что, толковая.
— Толковая, потому что жизнь научила, — ответила Тамара Ивановна. — Иди уже, забирай своего должника, и чтоб я вас больше не видела.
Дверь закрылась. В квартире стало тихо — той особенной тишиной, которая наступает после бури, когда ещё не веришь, что она прошла.
Марина опустилась на пол рядом с матерью, прижалась щекой к её колену, как в детстве.
— Мам, а операция теперь как? Денег совсем нет.
Тамара Ивановна погладила её по волосам сухой тёплой ладонью.
— Найдём деньги, доченька. Квартиру бабкину в деревне давно продать пора было, я всё держалась за неё по глупости, думала, память. А память, оказывается, не в стенах живёт, а вот здесь. — Она коснулась груди дочери. — Продадим — и на операцию хватит, и ещё останется.
Марина подняла голову, посмотрела на мать долгим взглядом.
— Спасибо, что рассказала мне про телефонный разговор. Я бы, может, ещё год закрывала на всё глаза.
— Иногда правда бьёт больно, — тихо сказала Тамара Ивановна. — Но жить с ложью — больнее.
За окном моросил всё тот же дождь, но теперь он казался не таким тоскливым — просто дождь, обычный, весенний, смывающий с города всё лишнее.
