В первую городскую больницу Барнаула Лиза поступила со сложным переломом ноги.
Случилось всё глупо и быстро. Они с подругой снимали видео на заброшке, и в тот момент, когда Лиза заходила на своё коронное сальто, деревянный настил под ней рухнул. Она даже удивиться не успела и сразу полетела вниз.
Хруст раздался такой, что Лиза поняла всё сразу, ещё до того, как обрушилась боль. Нога лежала под неправильным углом, и от одного взгляда на неё делалось нехорошо. «Танцевать теперь получится нескоро», – подумала Лиза со странным спокойствием, будто это была не её нога. А потом, откуда-то из глубины, всплыл рассказ соседки, тёти Люды, которой прошлым летом меняли тазобедренный сустав.
– У меня врач был – руки просто золотые! Эркин Наврузов зовут. Имя откуда такое? Так он к нам из Узбекистана приехал. Такие суставы собирает – лучше старых работают! Он и с переломами сложными работает – при мне по косточке мужчине ступню собрал, ювелирная работа. Эх, Лизка, зря ты ногами своими дрыгаешь, лучше бы в медицинский пошла учиться!
Имя было необычное, и история необычная: приехать из Узбекистана в Барнаул – это же надо додуматься. Поэтому Лиза и запомнила про этого врача. И когда стало ясно, что с ногой у неё беда, захотела попасть именно к нему.
– Кто ж тебя спрашивать будет, – причитала мама, влетев в приёмное отделение вслед за каталкой. – Тут все врачи хорошие, слава богу. Лишь бы не хромала потом, как я.
Мама часто ходила с тростью. Не каждый день – только когда портилась погода или когда уставала от долгой ходьбы или неудачно оступалась больной ногой. Тогда она доставала из прихожей лакированную трость с потёртой рукоятью, и дом наполнялся звуком: тук-тук, тук-тук. В детстве Лизе казалось, что это бьётся сердце их маленькой квартиры. Позже, подростком, она стала стесняться этого стука. А теперь, в свои девятнадцать, лёжа на каталке, она вдруг ясно поняла, чего боится больше самой боли: жить, как мама. Осторожно, по-птичьи спускаться по лестнице. Никогда не танцевать, не вставать на лыжи. Носить только широкие удобные кроссовки, потому что в туфлях нога устаёт за полчаса.
– А я попаду к нему, – упрямо сказала Лиза. Ей уже поставили обезболивающий укол, ногу почти отпустило, и оттого казалось, что всё не так страшно. – Он тётю Люду на ноги поставил, и не её одну. Мне же танцевать надо, понимаешь? Мне к нему надо.
Мама только махнула рукой и отвернулась к окну.
Всё решилось в коридоре, у поста дежурной сестры. Мама, комкая в руках направление, спрашивала, кто будет оперировать, а сестра, не поднимая головы от журнала, отвечала, что распределят по графику.
– А Наврузов? – подала голос Лиза с каталки. – Эркин Наврузов оперирует?
Сестра наконец подняла глаза.
– Наврузов сегодня как раз дежурит. Только он на такие переломы редко берёт, у него в основном протезирование, суставы… – она заглянула в направление, чуть нахмурилась и вдруг сказала другим голосом. – Хотя перелом у тебя, девочка, как раз по его части – заковыристый, так что, может, и повезёт тебе. А вообще, у нас все врачи хорошие, ты не переживай!
Мама выдохнула так, будто держала воздух весь день.
Эркин Наврузов и правда пришёл – и оказался человеком словно из другого мира. Спокойный, с тёмными, очень внимательными глазами под квадратной оправой очков. Когда он вошёл в палату, Лиза плакала. Не навзрыд – просто слёзы текли сами, беззвучно и без остановки. За этот день она столько раз услышала «успокойтесь» и «всё будет хорошо», что решила: если он скажет что-то похожее, она закричит.
Но он посмотрел на неё и спросил:
– Вы танцуете, да?
Лиза кивнула. Голос не слушался.
– Мышцы очень сильные. Это хорошо. Очень хорошо. Танцоры – особенные пациенты. Они умеют терпеть и умеют слушать своё тело. Это половина успеха.
Он говорил о её ноге так, будто речь шла о сложном, но бесконечно интересном инструменте, который просто расстроился и требует точной настройки. Ни капли жалости – только спокойный профессиональный интерес. Он повернул к ней снимок, провёл пальцем по рваным линиям перелома.
– Поставим пластину и винты. Она будет держать кость, как крепкий каркас. Кости срастутся – потом реабилитация. А после неё вы снова будете танцевать.
Он не сказал «всё будет хорошо». Он сказал, как именно будет. И Лиза перестала плакать.
Вечером она разговорилась с медсестрой – пожилой женщиной с усталыми, но добрыми глазами.
– А как он у вас тут вообще оказался? В такой дали от дома…
Медсестра улыбнулась, поправляя капельницу.
– Он к дяде в гости приехал, в Барнаул. И вот идут они однажды мимо университета, а там приёмная комиссия работает. Зашли спросить, а ему говорят: «Три дня осталось, успеваете подать документы». И он успел. Вот так судьба и повернулась. Сначала в травмпункте работал, а теперь – сложнейшие операции, суставы, протезирование. В аспирантуру вот готовится поступать, научный руководитель у него сам профессор Кожевников! Ты, главное, не бойся. Если он взялся – будешь бегать. Он никогда не обещает того, чего не может.
Операция была долгой. Лиза запомнила только оранжевый свет ламп, просвечивающий сквозь веки, и чьи-то спокойные, уверенные голоса. А потом – тяжёлое, мутное пробуждение и боль в ноге. Эта боль значила, что нога жива и что она чувствует.
Эркин Наврузов пришёл на следующий день. Под глазами залегли тени, но сами глаза блестели. Он был собран, спокоен и чем-то неуловимо доволен. Сел рядом, показал послеоперационный снимок. На белом фоне чётко выделялась изящная металлическая конструкция.
– Смотрите, – сказал он, и в голосе прозвучала гордость мастера. – Стоит, как крепость. Собрали всё по косточке. Теперь точно говорю: будете и бегать, и танцевать.
Реабилитация оказалась длиннее и труднее, чем любая операция. Сначала Лиза училась заново тому, о чём раньше не думала вовсе, – сгибать пальцы на ноге. Они не слушались, будто чужие, и на третий день, когда снова ничего не вышло, она в бешенстве швырнула подушку через палату и разревелась. Мама молча подняла подушку и села рядом.
Был день, когда физиотерапевт впервые поставил её между брусьями. Лиза сделала полшага – и нога подломилась, залив всё тело таким страхом, что она вцепилась в поручни и прошептала: «Не могу. Не буду». А потом сделала второй шаг. И третий.
Мама была рядом всегда – возила на физио, считала вслух подходы, растирала сведённые мышцы. И однажды, разминая ей стопу, вдруг заговорила о своей давней травме. Как неудачно прыгнула в летнем лагере. Как ногу собирали «на живую», без нормального врача. Как потом она годами болела и не заживала.
– Ты когда упала, – тихо сказала мама, не поднимая глаз, – у меня вся жизнь перед глазами пронеслась. Я испугалась, что тебя моя судьба ждёт. Спасибо Наврузову за профессионализм, спас он тебе ногу.
В тот вечер они обе плакали.
А ещё через полгода Лиза стояла у станка в танцевальном зале. Она положила руку на прохладный поручень, посмотрела на себя в зеркало и сделала первое, осторожное, ещё неуверенное движение. Нога держала. Лиза улыбнулась своему отражению и медленно, пробуя землю под собой, поднялась на полупальцы. Ничего не болело, ничего не сковывало нужные движения. И Лиза поняла, что трость, что стояла дома в углу, больше не казалась ей символом позора. Это был символ стойкости. Маминой стойкости.
За окном кружил снег, а где-то далеко-далеко, в Узбекистане, уже зацветал урюк. И казалось, что Эркин Наврузов носит это цветение в себе – тепло далёкой земли, свет южного солнца. Он привёз его с собой в долгую барнаульскую зиму и вкладывал понемногу в каждый собранный сустав, в каждую спасённую ногу, в каждую возвращённую возможность ходить, танцевать – и даже летать.
