— Инночка у нас доктор. Ей чужие болячки роднее собственных детей. Шучу, шучу, солнце.
Инна поставила бокал с компотом.
Воскресенье, Балашиха, двушка Раисы Фёдоровны, юбилей — шестьдесят пять. За столом шестеро: сама именинница, её сын Виктор, дочь Алла с мужем Геннадием, их Даня двенадцати лет и Инна.
— Витюш, ну что ты городишь, — заулыбалась Раиса Фёдоровна. — Инна у нас золото. Просто судьба такая. Всё работа, работа.
Засмеялись все. Даня не засмеялся — он выбирал из салата ветчину и складывал горкой на край тарелки.
Мёд в этом доме подавали строго при свидетелях.
— Инусь, солнце, ты ближе, — Виктор кивнул на холодец. — Подай матери. И салфетки достань, в тумбочке которые, ты знаешь.
Инна встала. Открыла тумбочку. Достала салфетки — бумажные, с васильками, купленные ею же в прошлый приезд. Подала.
— Вот за что люблю, — сказал Виктор родне. — Никогда не спорит.
Два года назад он привёл мать к ней на приём. Март, четверг, последняя запись. Инна посмотрела ленту ЭКГ, назначила холтер, а он стоял в дверях кабинета и говорил, что таких врачей больше нет. Через неделю позвонил уже не про мать.
— Инночка, ты помоложе, разложи горячее, — распорядилась Раиса Фёдоровна. — Мне с моим сердцем к плите нельзя.
Инна разложила.
— Мать, ты сиди, — благодушно сказал Виктор. — У нас же доктор в доме.
— Кстати, Инусь. Померяй матери давление. Тонометр в спальне, на трюмо.
— После еды и компота — не показатель.
— Да ты померяй, померяй. Люди же спрашивают.
Инна принесла тонометр. Раиса Фёдоровна закатала рукав и держала руку так, будто делала одолжение всему столу.
— Сто сорок пять на девяносто.
— Ой, — сказала именинница залу. — А я ж таблетку пила.
— Утром или вчера?
— Ну какая разница, Инночка. Пила же.
— Аллочка, ты видела, какой мне Витюша кондиционер поставил? — Раиса Фёдоровна показала пальцем в угол под потолком. — Инверторный! Сынок на мать не поскупился.
— Ой, а сколько такой стоит? — Алла тут же развернулась всем корпусом.
— Дорого. Он не говорит, стесняется.
Шестьдесят две тысячи. Четырнадцатое июля прошлого года, оплата картой, монтаж отдельно — девять.
Щедрость Витюши в этом доме всегда шла отдельной строкой. Без чека.
— Инн, — Алла подсела ближе, — ты Дане к лору сделай, а? Тебе ж по знакомству, одно слово сказать. А то в поликлинике до сентября талонов нет.
— Записывайтесь через регистратуру. Талоны выкладывают по понедельникам с восьми.
Алла откинулась и посмотрела на мать долгим взглядом.
— Двести тысяч получает, — сказала она в потолок. — А талон жалко.
— Аллочка, — мягко вступил Виктор. — Инна человек занятой. У неё пациенты, конференции, вот это всё.
— Да я ж не в упрёк. Инн, а тебе же эти носят, представители? Ты Дане сироп возьми какой-нибудь, дорогой который.
— Мне никто ничего не носит.
— Ну да, ну да.
Геннадий взял солёный огурец и стал есть его молча, глядя в скатерть. За два года Инна ни разу не слышала, чтобы он высказался по существу хоть один раз.
— Да, Инусь, — вспомнил Виктор. — В пятницу мать на дачу отвезёшь. К десяти подъезжай. Я не могу, у меня склад.
— В пятницу у меня приём до восьми.
— Ну поменяйся с кем-нибудь. Тебе что, мать родную жалко?
— И нас с Даней до Кучино подкинь, — вставила Алла. — Вам же по дороге.
— Такси до дачи две с половиной, — сказала Инна. — Закажу.
— Ой, ну какая ты стала.
— Тебе сколько, Инночка, тридцать восемь? — Раиса Фёдоровна подпёрла щёку. — Ну вот. Красивая, умная, при машине — а всё одна. Поздно уже деток-то заводить, милая.
— Поздно?
Инна положила вилку. Пауза вышла на секунду длиннее, чем ей хотелось.
— Тридцать восемь — это анализы раз в год и нормальное давление, — сказала она ровно. — А поздно бывает, когда человек два года думает.
— Ой, всё, началось, — Виктор поднял руки, будто сдаётся, и обвёл стол весёлым взглядом. — Инна у нас с характером. Женился бы, да боюсь — она меня по протоколу лечить начнёт.
— Вить, а правда, чего тянете? — не унималась Алла. — Два года же.
— Всему своё время, Аллочка. Ма, налей людям.
Полтора года он жил у неё в Реутове. Двушка куплена в девятнадцатом, ипотеку она закрыла досрочно, коммуналку платила сама. Он вносил интернет и бензин и каждый раз сообщал об этом вслух.
— Витюш, а торт! — всплеснула руками Раиса Фёдоровна. — Я ж торт не купила, склероз. Сбегай в «Магнит», через дорогу, я тебе денег дам.
— Мам, ну какие деньги, — сказал Виктор и вышел, не взяв.
Прошло минут семь. Телефон Раисы Фёдоровны запрыгал на клеёнке.
— Алл, нажми, я без очков кнопки не вижу.
Алла ткнула пальцем. Ткнула, как всегда, в громкую.
— Ма, тебе какой брать? — Голос сына встал над столом. — Тут с вишней за триста сорок девять и бисквитный какой-то.
— Бери с вишней. Витя, ты мне скажи наконец. Люди спрашивают, а я что отвечаю?
— Ма, не начинай.
— Я соседкам говорю, что ты нам всё в дом купил и невеста на подходе. А сама не знаю, что у вас. Два года девка при тебе живёт. Алка уже платье присматривала.
— Ма. Последний раз объясняю. Инна — это не жена. Это пожить.
За столом стало очень тихо. Даня положил вилку с ветчиной.
— Витя…
— Что «Витя»? Она же с историей. Замужем была, развелась, потом сколько лет одна ходила — ты думаешь, она в библиотеке сидела? Таких в жёны не берут, ма. Для жизни берут чистых. А это, ну… второй сорт. Для здоровья хорошо, для дома нет.
— Тише ты!
— Да не слышит она, она в комнате с Алкой сидит. Я во дворе стою.
Раиса Фёдоровна смотрела на телефон и не двигалась.
— А эта твоя-то… — сказала она уже шёпотом.
— Ангелина. Двадцать пять, при матери росла, тихая, ни одного мужика до меня. Вот это жена. А Инну до осени подержу. У тебя ж контроль в сентябре, пусть доведёт, ей несложно.
Геннадий очень аккуратно положил свою вилку на край тарелки.
Хлопнула дверь. Виктор вошёл в комнату с коробкой, договаривая в трубку:
— …и лекарства выпишет, чего теряться-то.
Та же фраза догнала его из динамика на клеёнке — на полсекунды позже, чужим железным голосом.
Виктор посмотрел на телефон матери.
Коробка съехала с ладони и села на пол, ценником вверх. Триста сорок девять.
— Инусь. Солнце. — Голос вернулся в медовый регистр, как выключатель щёлкнул. — Ты чего такая? Мать не то поняла, я вообще про другое…
— Второй сорт, — сказала Инна. Просто вслух, ровно, как читают назначение.
— Инна.
— Я не жена, я пожить. Это первое. С Ангелиной ты с марта. Это второе. Меня подержишь до осени, пока твоя мать не пройдёт контроль. Третье. Я ничего не перепутала?
— Ты подслушивала!
— Динамик, — сказала Инна. — На клеёнке.
Динамик отработал за весь вечер. Инна за него даже не платила.
— С марта, — повторила она. — В мае мы были в Сочи. Восемь дней, сто сорок тысяч, карта моя, потому что твою «заблокировал банк». Ангелина в это время где была?
Виктор открыл рот и закрыл.
— Вить. — Алла смотрела на брата снизу вверх. — Ты мне в мае писал, что вы летом заявление подадите. Ты у меня цвет платья спрашивал. Пудровый или сиреневый.
— Алка, ты вообще молчи!
— Так ты спрашивал.
Раиса Фёдоровна выпрямилась. Медовость с неё сошла ровно так же быстро, как с сына.
— Инночка, — сказала она спокойно и холодно, — а чего ты хотела? Мужчина имеет право выбирать. Ты ж не девочка. Ты и так при квартире, при машине, при зарплате своей. Чего тебе не жить? А Витюше семью надо. Детей.
— Детей, — повторила Инна.
— Да! И не смотри так. Я мать. Я сына в обиду не дам.
Инна поставила бокал и заговорила буднично, будто диктовала эпикриз.
— Кондиционер у вас над головой — шестьдесят две тысячи. Четырнадцатое июля прошлого года. Монтаж девять, отдельной квитанцией. Договор и гарантийный талон на моё имя.
— Ты что…
— Обследование и стентирование в октябре — сто девяносто. Ждать квоту до февраля вы не захотели. Виктор мне тогда написал: «Инусь, переведи, я осенью отдам». Сообщение висит в переписке, я его не удаляла.
— Ты деньги считаешь?! — Виктор шагнул к столу.
— Считаю. И ещё восемь тысяч пятого числа каждый месяц на препараты Раисе Фёдоровне. Четырнадцать месяцев. Умножьте сами, вы же логистикой руководите.
— Это подарки были!
— Это были мои деньги, которые в этом доме называли твоей щедростью, — сказала Инна. — Ты в феврале диски себе взял за сто десять. А стиралку у меня чинить — «потерпи, Инусь, она ещё крутит».
Геннадий встал.
— Алл. Поехали.
— Ген, ну куда…
— Поехали. Даня, обувайся.
Алла молча собрала сына. Рюмку свою она отодвинула, не допив.
Инна взяла сумку.
— Вещи твои будут в подъезде в среду, с восьми. Ключ от Реутова оставь на тумбочке.
— Я там полтора года прожил! У меня какие-то права есть!
— Мы не расписаны. Квартира куплена в девятнадцатом, до тебя. Ты не собственник и не прописан.
Она повернулась к Раисе Фёдоровне.
— Сентябрьский контроль — по полису. Направление у терапевта, талон в регистратуре. Бесплатно. Как всем.
На площадке она ещё услышала, как за дверью юбилярша кричит на сына. Кричала она не «зачем ты так сказал». Кричала — «зачем при матери-то!».
Во вторник он позвонил.
— Инусь, привет. — Мёд. — Слушай, ты вещи не выставляй в среду, у меня склад, инвентаризация. Давай в субботу.
— В среду с восьми.
— Ну ты хоть куртку не выставляй, там дожди обещали.
— Куртка в пакете. Пакет плотный.
Пауза. И заговорил он уже тем голосом, из динамика.
— И вот ещё. Кондиционер не вздумай снимать. Мать пожилой человек, сорок дней жары.
— Не трогаю.
— И в сентябре её сводишь. Ты обещала. Тебе одно слово сказать.
— Регистратура. Понедельник, восемь утра.
— Ты назло, что ли? Ты мстишь?
— Я работаю по записи, — сказала Инна. — Как и все два года.
— Вообще-то это ты меня опозорила! — Он уже не сдерживался. — Перед матерью, перед сестрой, перед пацаном! Нормальная баба промолчала бы и подумала о себе. Тебе тридцать восемь, Инна! Тридцать восемь!
— Тридцать девять в ноябре, — сказала она. — Спасибо, что напомнил.
Она положила трубку первой и вернулась к историям болезни.
Через неделю позвонила Раиса Фёдоровна. Голос был мокрый.
— Инночка, ну что ж ты как чужая. Я тебя как дочь принимала.
— Вы меня принимали как полис.
— Не говори так! Я ради вас… — И тут же, без перехода: — Ты Витюшу перед девочкой не позорь. Ангелина чистая, ей знать всего не надо. И вообще, ты подумай: ты при квартире, при машине, устроилась, а Витюше жить негде. Я ему свою двушку отпишу, а ты уж как-нибудь.
— Отписывайте.
— Что?
— Отписывайте, — повторила Инна. — Это ваша квартира. Мне в ней ничего не принадлежит, кроме кондиционера, и его я забирать не буду. Пусть висит.
Алла написала в мессенджер через день. Не про брата. Про лора.
«Инн, ты ж не на нас злишься? Дане бы к лору, к сентябрю».
Инна ответила: «Регистратура».
В телефоне у Аллы она два года была записана не по имени, а по должности.
Двадцать девятого августа отделение отмечало шестидесятилетие заведующего. Ресторан на Носовихинском, банкетных залов два, между ними холл с гардеробом и зеркалом во всю стену.
Инна вышла в холл за пакетом с подарком — коллеги скинулись, а забрать поручили ей.
У зеркала стояла Раиса Фёдоровна в новом синем костюме и поправляла брошь.
В соседнем зале играла музыка. Двери были распахнуты настежь — жара.
Инна не стала прятаться. Просто взяла пакет и остановилась.
Из зала выбежала девочка лет шести в белом платье, с корзинкой лепестков, и с разбегу повисла на подоле невесты.
— Мам! Мам, а можно я ещё раз рассыплю? У меня осталось!
Виктор стоял у стола и не двигался.
— Какая мам?
— Витюш, ну Софийка же, — Ангелина погладила девочку по голове совершенно спокойно. — Я тебе говорила. Она у мамы в Клину жила, пока я работала.
— Ты говорила — сестрёнка!
— Я говорила — доченька. Ты слышал как хотел.
От входа, мимо Инны, прошли ещё трое: женщина с двумя сумками и две девочки-подростки, младшие сёстры невесты.
— Витенька! — женщина поставила сумки прямо у свадебного стола. — Мы к вам на первое время, с девочками. В Клину крышу перекрывают, до ноября точно не управятся. Мы тихонько, мы в проходной комнате.
— Ангелиночка, — Раиса Фёдоровна оказалась рядом мгновенно, и голос у неё был уже не свадебный. — А что ж вы про ребёнка-то молчали?
— А вы спрашивали? — сказала невеста.
Виктор поднял глаза и увидел Инну в дверях.
— Инна…
— Вам туда, — сказала она и придержала ему дверь в его зал.
Оксана из процедурного потом спросила, чего это она такая довольная сидит.
— Свадьбу посмотрела, — сказала Инна.
Прошло три недели.
У Оксаны сестра работает в том ресторане администратором, так что первое дошло быстро, а остальное дописала Алла. В двушке Раисы Фёдоровны теперь живут пятеро: Ангелина, Софийка, её мать и две младшие сестры. Крышу в Клину перекрывают третий месяц. Сама Раиса Фёдоровна переехала к дочери — «своя кровь, это святое», — и спит в комнате Дани, а Даня на диване в зале. Виктор получил ровно то, что заказывал: жену двадцати пяти лет, тихую, при матери выросшую. Спит на кухне.
Геннадий возит тёщу на консультации по ОМС, ждёт в коридоре и не говорит ни слова. Алла раз в месяц пишет Инне — не здоровается, сразу про талоны. Инна отвечает одним словом.
В середине сентября позвонил Виктор. Не извиняться. Он спросил, нет ли у неё знакомого лора — у Софийки уши, а в поликлинике очередь до октября.
— Регистратура, — сказала Инна. — Понедельник, восемь утра.
Пятого числа приложение напомнило про перевод на восемь тысяч. Автоплатёж она удалила.
