Возле дома Степана остановилась машина, из нее вышел его младший брат Захар и уже входил в калитку, а Степан про себя отметил:
— Что-то не весел братишка мой.
Захар здоровый и сильный мужчина, еле в дверь влезает, а тут видно осунулся и немного похудел. Обнялись братья прямо во дворе. Захар живет с семьей в соседней деревне. Степан воспитывал младшего брата с пятнадцати лет, когда погибли родители.
— Здорово, — Степан похлопал брата по спине, был ему всего до плеча. – Проходи, сейчас моя Марина накормит нас.
Посидели, выпили немного, вышли во двор.
— Вот, брат, приехал с тобой посоветоваться. Решил я развестись с Верой.
Степан потерял дар речи.
— Захар, ты с дуба рухнул? Ты хоть слышишь, что говоришь?
— Не могу больше жить с ней, раздражает меня все.
Степан молчал. Он смотрел на брата, на его осунувшееся лицо, на мешки под глазами, которые не скрывала даже тень от козырька кепки. Захар всегда был для него глыбой, несокрушимой скалой, а сейчас стоял перед ним, как подточенный водой утес, готовый вот-вот рухнуть.
Они отошли от дома, к старой яблоне, которую Степан помнил еще с тех времен, когда сам был мальчишкой. Захар присел на лавку, сколоченную из грубых досок, и уставился в землю.
— Ты скажи мне, — наконец выдавил Степан, садясь рядом, — ты скажи мне, Захар, что произошло? Она тебе изменила? Или ты?
Захар горько усмехнулся, провел ладонью по лицу.
— Да что ты, Степан. Какая измена? Она… она высосала из меня все. Понимаешь? Я не мужик в своем доме. Я — приложение к ее «достижениям». Кирпичный дом, машина, мебель… Она каждый день, каждый божий день напоминает мне, что это все благодаря ей. Что я без нее — никто. Лесник, получающий копейки.
Степан вспомнил. Вспомнил, как Вера, протягивая ему на прошлый Новый год баночку с икрой, приговаривала:
— Вы, наверное, и не знаете, какая икра бывает. Вот, попробуй, настоящая. А вот ананас… А Маринка, его Маринка, стояла рядом и молчала. Она никогда не жаловалась. Но Степан видел, как ей обидно.
В воздухе повисла тяжелая тишина. Слышно было, как где-то за сараем квохчут куры и слышен стук топора, это сосед дрова колол. Степан вспомнил тот день. День, когда погибли их родители. Ему было семнадцать, Захару четырнадцать. Как он, мальчишка, стоял перед ревущим братом и обещал, что все будет хорошо. Что он его не бросит. Он заботился о нем, учил его, отдавал ему лучший кусок хлеба. Он поставил его на ноги. Выучил в школе лесничих. Помогал, чем мог.
Степан к Вере вначале относился хорошо. Она была действительно шустрой, хваткой. Спасибо ей, что не дала Захару пропасть в те лихие девяностые, когда все рушилось. Но благодарность давно превратилась в долговую расписку, которую Вера предъявляла Захару ежедневно.
— Степа, — голос Захара дрогнул, — я не хочу так жить. Я хочу быть хозяином в своем доме. Или уже не быть там вовсе. Она меня… она меня сломала. Я стал ничтожеством в собственных глазах. Я ночью просыпаюсь и думаю: а кто я? Зять-приживала при собственной жене?
— А если так? — сказал вдруг Степан, и голос его стал твердым. — Если она тебя так песочит, потому что боится, что ты поймешь свою силу? Ведь ты, Захар, леший, ты в дверь едва влезаешь! Ты медведя в лесу голыми руками валишь! А перед своей бабой ты всегда был добрым телком. Ты позволил ей сесть себе на шею. Она привыкла, что ты терпишь. А ты возьми и перестань терпеть.
Захар удивленно посмотрел на брата.
— Как это перестать?
— А вот так. Приезжай завтра домой. И скажи ей, что ты мужчина в этом доме, и твое слово — закон. А если не нравится, я уеду к Степану. И будешь ты со своей красной рыбой, да с ананасами одна сидеть. Она ж без тебя вообще никто! Просто характер у нее — пила, но она тебя любит по-своему. Просто боится, что ты станешь сильным.
— Боится? — переспросил Захар, и в его голосе послышалась робкая надежда.
— Конечно, боится! Она знает, что если ты уйдешь, ей придется искать другого такого олуха, который все стерпит.
Захар долго молчал. Он резко поднялся, расправил плечи, и от него снова повеяло той силой, которая наполняла его в молодости.
— Ладно, — сказал он хрипло, — будь по-твоему. Завтра с утра поеду. Поговорю.
Они снова обнялись, на этот раз крепко, по-медвежьи. Степан чувствовал, как у брата дрожат плечи. Он похлопал его по спине и шепнул:
— Все наладится, брат. Все наладится. Просто стань хозяином своей жизни. Ты заслужил.
Прошло две недели. Степан то и дело ловил себя на том, что смотрит в сторону дороги, ведущей из соседней деревни. Маринка, заметив его беспокойство, только вздыхала:
— Да будет тебе, Степа. Они помирятся. Захар мужик умный, остынет и придет к жене. Вера — баба прыткая, но без него пропадет, поймет, что перегнула палку.
Степан кивал, но на душе у него скребли кошки. Что-то подсказывало ему, что не все так просто. Он слишком хорошо знал своего младшего брата. Захар был не из тех, кто быстро принимает решения, но уж если решил, стоял насмерть. А тут он увидел в его глазах такую тоску, такую надломленность, что сердце сжималось.
Степан не выдержал. Собрался быстро, бросил Маринке:
— Пригляди за хозяйством, я к брату, — и был таков.
Путь до соседней деревни он знал как свои пять пальцев. За полчаса домчал на своем стареньком мотоцикле, оставил его у калитки кирпичного дома, вошел во двор.
В доме было тихо. Слишком тихо. Степан постучал в дверь, приоткрыл и чуть не споткнулся о порог.
Вера сидела за столом. Одна. Перед ней стояла недопитая чашка чая. Лицо ее, обычно румяное и бойкое, было бледным и опухшим от слез. Увидев Степана, она вскочила, засуетилась, пытаясь скрыть следы горечи, но голос предательски дрогнул:
— Степан… ты… ты приехал…
— Где же мой брат? — спросил Степан, не здороваясь, с порога. — Где Захар?
Вера всхлипнула, прижала к губам платок.
— Он… он теперь здесь не живет. Ушел он… ушел к Катьке. Домой почти не приходит. А когда приходит, как чужой. За вещами только. Степан, он продал двух бычков и маленький трактор свой. И теперь, говорит, машину хочет продать. — Голос ее сорвался на крик, отчаянный и злой. — А она, Катька эта, пьет с ним! Он же никогда пил! Много лет почти в рот не брал! А теперь каждый день не просыхает! Степан, она его специально спаивает! У нее самой самогон рекой, она его сама гонит…
Степан замер. Кровь отхлынула от его лица, а потом горячей волной хлынула в голову. Челюсти сжались.
— Где живет эта… Катька? — спросил он ледяным голосом.
Вера махнула рукой в сторону дальнего конца деревни:
— На том краю, крайний дом, с синей крышей.
Степан не сказал ни слова, развернулся и пошел. Крайний дом с синей крышей оказался неказистой избушкой на отшибе. Возле нее валялись пустые бутылки, на крыльце дремал лохматый пес. Степан распахнул дверь без стука.
За столом сидел Захар в одних трусах, растрепанный, небритый, с мутными, заплывшими глазами. А напротив него женщина в потрепанной ночнушке, Катька. Ширококостная, с живыми хитрыми глазами, она держала в руках граненый стакан и улыбалась, показывая щербатые зубы.
Увидев вошедшего, Захар попытался подняться, но ноги его не слушались, он осел обратно на лавку.
— Здорово, брат, — усмехнулся он пьяно. — Пришел проведать?
Степан окинул взглядом эту картину: пустые бутылки, грязная посуда, дешевая закуска на газете, и его брат могучий, когда-то сильный, уверенный в себе брат, сидящий в трусах перед какой-то бабой. У Степана все внутри перевернулось.
— Здорово, — сказал он, стараясь говорить ровно, но голос его дрожал от сдерживаемой ярости. — Хорошо у тебя получается деньги бросать на ветер, которые сам и заработал. Бычков продал, трактор продал… Машину теперь? А, Захар? Дай угадаю: она тебе на ушко напела, что вы на эти деньги новую жизнь начнете?
Катька скривилась, нахально глянула на Степана:
— Ты чего в чужой дом врываешься, Захар мой теперь, он сам решил. Если не нравится, вали отседа…
— Заткнись, — рявкнул Степан так, что Катька вздрогнула и прикусила язык.
Степан шагнул к брату.
— А ну вставай, слышишь меня? Вставай, Захар! Одевайся!
Захар попытался что-то возразить, но Степан не дал ему слова сказать. Он схватил брата за плечо, рывком поднял со скамьи. Захар покачнулся, но устоял.
— Ты кто? — прошипел Степан, заглядывая в пьяные, мутные глаза брата. — Ты мой брат или тряпка? Посмотри на себя! Посмотри, во что ты превратился! Это из-за тебя Вера плачет, а ты тут в трусах, с этой кикиморой-самогонщицей.
Катька хотела было вставить слово, но Степан так глянул на нее, что та осеклась и попятилась.
Захар моргнул. В мутных глазах блеснула искра. Он посмотрел на себя, на свои руки, потом на Катьку, на грязный стол, на пустые бутылки.
— Степа… — прохрипел он. — Я… я не знаю, как… Бес попутал…
— Я тебя сейчас выведу, — сказал Степан твердо. — Одевайся. Ты возвращаешься в свою семью. А эту… эту кикимору-самогонщицу оставь. Она тебе не нужна. Не нужна, понял?!
Захар подчинился. Медленно, будто в тумане, он натянул на себя штаны, рубаху. Катька злобно сопела в углу, но больше не пискнула. Степан буквально выволок брата из дома. Посадил на мотоцикл и покатил обратно.
за столом он увидел совсме другого человека
Вера встретила их на крыльце. Увидев мужа пьяного, потерянного, с опущенной головой, не закричала, не заплакала. Она молча шагнула к нему и взяла его за руку. Он поднял на нее глаза. И, кажется, впервые за эти две недели увидел в ней не ту, которая смотрит сверху вниз, а женщину, которая ждала его. Которая плакала ночами. Которая его любила. Он судорожно выдохнул и прижал ее к себе.
Баню истопили быстро. Степан сам проводил брата в парную и сказал коротко:
— Сиди здесь, пока хмель не выйдет. Попарься как следует, чтобы все эти дурные мысли из тебя вышли. Вера тебе чаю с медом принесет. А я пока здесь побуду.
Захар парился долго, веником хлестал себя так, что кожа краснела. Потом пил чай с медом, и пот лил с него градом. С каждым глотком горячего чая уходила дурманная пелена. Уходила обида. Уходила слабость.
Наутро Захар проснулся с тяжелой головой, но уже в своем доме, в своей постели, рядом с женой. Вера сидела рядом, гладила его по голове.
— Ты не уходи больше, — прошептала она, — не уходи, Захарка…
Он вздохнул, притянул ее к себе:
— Больше не уйду. Прости меня…
Когда Степан спустился к завтраку, он увидел за столом уже совсем другого человека. Захар был чисто выбрит, волосы мокрые, глаза ясные. Он спокойно пил чай, а Вера, чуть покраснев, подавала к столу сметану и блины. И в первый раз за последние годы Степан не услышал в ее голосе той высокомерной нотки. Вера, как будто поняла свою ошибку, стала мягче, теплее.
— Давай завтракай, Степан, — сказала она, улыбнулась, и улыбка ее была искренней, без тени превосходства.
С тех пор все встало на свои места. Захар больше не пил. Работал в лесничестве, домой возвращался вовремя. Продавать машину передумал. А Вера… Веру как будто подменили. Она перестала смотреть на людей свысока, перестала подчеркивать свое благосостояние. Когда Степан приезжал в гости, она не хвасталась, а просто радовалась встрече. И ананас подавала не с приговоркой, а со словами:
— Вот, угощайся, Степа, сладкий, сама выбирала.
А Катька… Катька быстро нашла другого. На удивление быстро. Местные поговаривали, что с ней теперь живет какой-то приезжий мужик, и они по-своему счастливы.
Степан, приезжая в гости к брату и видя, как они с Верой пьют вечером чай на кухне, разговаривают тихо, без скандалов, довольно улыбался.
— Ну что, брат, — говорил он, похлопывая Захара по плечу, — я же говорил: стань хозяином своей жизни. А она тогда и перестанет смотреть на тебя сверху вниз. Истина простая: уважение начинается с тебя самого. Захар улыбался в ответ, кивал.
И Вера, стоявшая у печи, пряча улыбку, подавала на стол пироги. С уважением. С любовью. Словом, чудеса, да и только.
