В тот вторник Лидия ждала в гости соседку, и когда за оградой зафырчал мотор, она даже поленилась оторваться от кухонного стола. Думала, приехала Нюрка со своей банкой для молока. Однако вместо женского голоса с улицы донёсся мужской, виновато бросивший что-то вроде «выходи, ну чего ты».
Лидия, накинув на плечи платок, вышла на крыльцо, подслеповато щурясь на старенький «жигуль» у калитки. Из-за руля выбрался её сын Анатолий и сразу же полез обратно. Он вытягивал с заднего сиденья кого-то еще, неловко, не глядя на мать. Пассажиром оказался мальчик лет девяти, худой до такой степени, что лямки школьного рюкзака съезжали с плеч, а очки, перетянутые на переносице синей изолентой, сидели криво.
— Здрасте, — выдавил он, остановившись в трёх шагах позади мужчины и опуская голову точь-в-точь как провинившийся птенец.
Лидия посмотрела на сына, потом на мальчика, и появилось у нее нехорошее предчувствие.
— Толь, ты бы хоть предупредил, что с гостем, — произнесла она мирно, отступая в сторону, чтобы пропустить обоих в дом.
Анатолий мялся в прихожей, стягивал с головы старую кепку и комкал её в ладонях, пока мальчик так и стоял с рюкзаком, не решаясь разуться.
— Мам, тут такое дело… — Анатолий переложил кепку из руки в руку и добавил почти шёпотом, словно в доме могла прятаться его жена: — Я это, не один.
— Да заметила уже, слава Богу, не слепая, — отозвалась Лидия. — Ты мне скажи: чей пацан-то?
Анатолий глубоко вздохнул, и воздух вышел из него рывками, будто он собирался нырнуть в холодную воду.
— Мой. Зовут Илья.
— Как это, твой? — Лидия чуть наклонила голову, переводя взгляд на мальчика.
Тот, поймав на себе чужое внимание, спрятал подбородок в воротник старенькой флисовой кофты, явно короткой в рукавах.
— Помнишь, мы с Алкой на год расходились? — зачастил Анатолий, по-прежнему не поднимая глаз. — Я ещё тогда уехал в общежитие, а сам устроился наладчиком на «Стройдеталь». И там была Света, из малярш. Ну и… завертелось. Я, дурак, когда сын родился, признал его сразу, записал на себя. А потом я к Алке вернулся, и всё вроде улеглось. И вот сегодня звонит Света и заявляет: выхожу замуж, билеты на поезд до Анапы уже куплены, распишемся на юге с Аркадием, у него там домик. И про Илью говорит — забирай, не то приду к твоей Аллочке со свидетельством о рождении и устрою вам весёлую жизнь.
Лидия сухо поджала губы, и по тому, как дрогнули пальцы, сжимавшие край платка, можно было понять: историю она выслушала очень внимательно.
— Понятно, — протянула она. — Значит, жене не рассказал, так?
— Если Алка узнает, она меня с квартиры погонит голым, — выпалил Анатолий и тут же осёкся, покосившись на мальчика. — Ты же знаешь её характер. Она до сих пор мне тот развод припоминает, каждая ссора начинается с фразы «а вот когда ты от меня ушёл». А тут целый ребёнок!
— И ты привёз его ко мне, чтобы я расхлёбывала, — закончила за него Лидия с усталой досадой. — И на сколько же такое счастье?
— Месяц, может, полтора, — оживился Анатолий, почуяв, что грозы не будет. — Света говорила, они до середины сентября на море, а как вернутся, оформит его в какую-нибудь школу-интернат. И я уже буду ни при чём. А пока пусть у тебя побудет. Я продукты привезу, мам, только выручи. Мне иначе труба.
Он сунул руку во внутренний карман куртки и вытащил несколько мятых тысячных купюр, которые Лидия молча отвела ладонью в сторону.
— Убери. Деньгами ты от стыда не откупишься. Иди сюда, — она повернулась к мальчику, который всё это время стоял у двери, низко опустив плечи, и изучал половицы. — Илья, так ведь? А меня Лидией Петровной кличут, но ты зови просто баба Лида. Давай рюкзак, пойдём руки мыть, и я тебя покормлю.
Мальчик неловко стянул лямки и протянул рюкзак, совсем лёгкий, почти невесомый, отчего у Лидии внутри что-то коротко кольнуло.
— А ты, — повернулась она к сыну, — сейчас поедешь к своей Алке, пока она ничего не заподозрила. И запомни: месяц, Толя, месяц. Не дольше.
Анатолий закивал, бормоча «спасибо, мам, золотая ты моя», и действительно исчез так же внезапно, как появился, оставив за собой гнетущее чувство недоговорённости.
Лидия провела Илью на кухню, усадила за стол, выставила перед ним тарелку разогретых щей и блюдце с горкой пышек. Мальчик взял ложку и принялся есть с такой скоростью и сосредоточенностью, будто боялся, что тарелку отнимут в любой момент. Не глотал, а именно проталкивал пищу, почти не жуя. Лидия села напротив, подпёрла подбородок рукой и молча наблюдала, стараясь не пугать его лишними вопросами.
— А можно я ещё хлеба? — произнёс он вдруг, когда тарелка опустела.
— Да ты ешь, не спрашивай, — Лидия пододвинула хлебницу и добавила в тарелку солидный кус мяса. — У тебя там в рюкзаке что? Вещи тёплые есть?
Илья на секунду поднял глаза, серые, с рыжеватыми крапинками, и тут же снова уткнулся в тарелку.
— Там майка и джинсы, и ещё штаны спортивные, и книжка, — перечислил он так, будто извинялся за каждую позицию. — Мама сказала, что этого хватит, а на месте докупите.
Лидия глубоко вздохнула и ничего не ответила. Покончив с едой, Илья сам отнёс тарелку к мойке, застыл с ней в нерешительности, но Лидия отобрала посуду и велела идти во двор, воздухом подышать.
Она проводила его взглядом в окно: мальчик стоял у крыльца и озирался, явно не зная, чем себя занять. А потом калитка, которую Лидия забыла запереть, издала тихий скрип, и из зарослей крапивы у забора, переваливаясь, вышла первая гусыня. Огромная, белая, с любопытным оранжевым глазом. За ней потянулись остальные. Илья сначала замер в восхищении, а потом, видимо, решив, что птицы ручные, сделал два шага навстречу, протягивая руку. Гусак, до того дремавший в тени лопухов, вскинул голову на длинной шее и, угрожающе зашипев, бросился на чужака со скоростью, какой от такой туши никто не ожидает. Клюв молниеносно прихватил кожу на голени чуть ниже колена.
Лидия услышала крик, и этот крик был не громким, а скорее сдавленным, будто захлебнувшимся от неожиданности и боли. Она выскочила на улицу босиком, разгоняя птиц передником, и увидела, как Илья сидит на корточках, зажимая ногу ладонями. Сквозь пальцы у него сочится бледная сукровица и по щекам в три ручья разъезжаются слёзы.
— Господи, да ты, что ли, гусей не видел? — Лидия присела рядом, осторожно отвела его руки и осмотрела быстро набухающий синяк с царапиной.
— Видел, — прошептал он, давясь всхлипами. — Но только по телевизору.
Она помогла ему подняться, завела в дом, усадила на диван и, не переставая приговаривать «да что ж такое, ай-яй-яй», нанесла на ранку какую-то густую пахучую мазь из банки без этикетки. Илья морщился, но терпел. А когда процедура закончилась, вдруг спросил, глядя на свои исцарапанные коленки:
— А вы мне правда бабушка или так просто?
Лидия на миг потерялась, потому что в этом вопросе прозвучала не детская наивность, а тоскливая оценка собственного положения.
— Родная я тебе бабушка, — ответила она, присаживаясь на краешек дивана. — По отцу. А это значит, что ты тут дома. Запомни это крепко-накрепко.
Он кивнул, но взгляд его всё равно остался насторожённым.
Вечером Лидия затеяла большой пирог с яблоками и корицей, скорее чтобы занять руки, чем ради угощения. А когда сумерки сгустились до чернильной синевы, постелила Илье в маленькой комнате, которую прежде занимал сын. Рюкзак мальчика она разобрала, пока тот умывался, и вытряхнула из него две майки, одну с дырой под мышкой, спортивные штаны с оттянутыми коленями и совершенно ветхую курточку, в которой не было подкладки. Ни пижамы, ни носков на смену, ни хотя бы носового платка. Лидия аккуратно сложила вещи на стул, заодно добавив пару футболок, оставшихся от Анатолия.
Она долго лежала без сна, вслушиваясь в дыхание дома. И вдруг в тишине прорезался звук тонкий и прерывистый. Не то мышиная возня, не то человеческий плач, настолько задавленный подушкой, что почти не пробивался сквозь стену. Лидия встала, прошла в соседнюю комнату и включила ночник-грибок, стоявший на тумбочке ещё с тех времён, когда её собственный сын боялся темноты.
— Илюш, ты чего? — спросила она, присаживаясь рядом.
Мальчик лежал, натянув одеяло до самого подбородка, и мелко-мелко вздрагивал. Когда он повернул голову, на подушке остались мокрые разводы.
— Простите, я не хотел, чтобы вы услышали, — зашептал он, сглатывая слова. — Я просто… я там у мамы с дядей Аркадием вечером не спал и всё слышал. Он сказал: «Света, ну какой из меня отец, сдай пацана в интернат. Потом на каникулы будем забирать, и всем удобно». А она ответила: «Ты прав, Лёвушка, я уже и адрес узнала, на Строителей, семь». И они стали считать, сколько денег освободится, если меня туда отвезти.
Он замолчал, а потом добавил совсем уж глухо:
— Получается, я никому не нужен. Вам тоже, наверное, не нужен, вы просто добренькая пока, потому что батя попросил.
У Лидии перехватило горло и на несколько секунд она потеряла способность дышать. Она не стала говорить ему шаблонных утешений, не стала обещать, что «всё наладится», потому что видела перед собой не капризного ребёнка, а человека, которому уже успели популярно объяснить его цену, и цена эта оказалась равной коммунальным расходам за месяц.
— А ты знаешь, — заговорила она, и голос её прозвучал без фальшивой сладости, — у меня тут хозяйство, корова, куры, гуси-дураки эти, огород, ягоды пошли — одной не управиться. Мне впору хоть в газету подавай: «Требуется помощник, предпочтительно внук». Раз уж так вышло, что тебя хотели сплавить неизвестно куда, может, останешься и мне поможешь? Я научу тебя и за скотиной ходить, и грибы отличать от поганок, и вообще всё то, что мой Толька в детстве мимо ушей пропустил. А через месяц мы с тобой вместе решим, что дальше. И интерната никакого не будет, если ты сам не захочешь.
Илья приподнялся на локте. Очки он уже снял, и без них его лицо казалось младше и беззащитнее, но взгляд приобрёл непривычную сосредоточенность.
— Вы серьёзно? — переспросил он и осёкся. — А ваша эта… ну, тётя Алла, она не будет против?
— А я у неё разрешения спрашивать не стану, — отрезала Лидия. — Она в моём доме не живёт, и я в её кошельке не копаюсь. Если я решу, что ты мой внук, так оно и будет.
Сказала, и сама себе удивилась, потому что ещё утром не собиралась влезать в эту историю дальше временного приюта. Но теперь всё перевернулось: перед ней лежал худой, запуганный мальчишка с заклеенными изолентой очками, и в его судьбе уже успели расписаться равнодушная мать и расчётливый чужой дядька. Дать обратный ход значило бы стать соучастницей.
— Спи, — она поправила одеяло и посидела рядом, пока его дыхание не выровнялось.
Наутро Лидия первым делом позвонила Светлане, номер которой вынудила сказать сына. Трубку взяли после четвёртого гудка, и на том конце послышался ленивый, разморенный южным солнцем голос:
— Алло, кто это? Если вы по объявлению, то продано.
— Это Лидия Петровна, мать Толи, — представилась она спокойно, хотя внутри колотило. — Звоню по поводу Ильи.
— А, бабушка, — протянула Светлана безо всякого интереса. — Ну что, он у вас там? Не сильно мешает?
— Не мешает, — ответила Лидия и, решив не ходить вокруг да около, продолжила: — Я хочу, чтобы мальчик остался у меня не на месяц, а постоянно. Школа у нас рядом, учителя хорошие, воздух, питание. Вы всё равно собирались его в интернат сдавать, а я родной человек. Я оформлю опекунство, если вы дадите согласие. Вам это ничем не грозит, алиментов я не потребую, просто подпишите необходимые бумаги.
В трубке было слышно, как где-то на пляже кричат чайки и накатывает волна.
— Ой, да забирайте, — легко согласилась Светлана. — Я что, враг своему ребёнку? Раз вам так хочется, пусть живёт. Только документы я вам вышлю, а сама приехать не смогу. Муж меня в дельфинарий ведёт сегодня, и вообще расписание плотное. Вы адрес скажите, я курьерской службой переправлю свидетельство и доверенность, ну и заявление от меня. А подпись я у нотариуса тут завизирую, не проблема.
— Завизируйте, — ровно отозвалась Лидия и продиктовала адрес, чувствуя, как к щекам приливает краска стыда за эту женщину, которая с лёгкостью отказывалась от сына, как от надоевшей вещи.
Через две недели пухлый конверт с документами действительно пришёл, и Лидия, вооружившись ими, прошла через все круги опекунского совета, органов соцзащиты и паспортного стола. Ей задавали каверзные вопросы, кивали на возраст, сомневались в мотивах, но она сидела на стульях с прямой спиной и повторяла одно: «Ребёнок мой внук, я ему не чужая, и место ему рядом со мной». В конце концов разрешение было получено.
Так Илья остался.
Первые месяцы он всё равно вздрагивал, когда его окликали слишком громко, и долго не решался что-либо попросить, предпочитая молча сидеть над тетрадками даже в те часы, когда все пацаны уже гоняли мяч на выгоне. Лидия не форсировала, а просто исправно поила его парным молоком, заставляла полоть грядки вместе с ней, показывала, как забивать гвозди и чинить крыльцо, и по вечерам читала вслух газету, комментируя каждую новость с такой язвительностью, что Илья иногда начинал смеяться, сам пугаясь собственного смеха.
Соседский мальчишка Егорка, круглый как колобок и отчаянно любопытный, первым протоптал тропинку через дыру в заборе и заявил Илье, что если тот не умеет отличать сома от щуки, то он лично отведёт его на пруд и просветит. Илья сначала дичился, но после третьего похода с удочками уже вовсю спорил о наживке и даже притащил домой пару карасиков, которых Лидия с гордостью зажарила. Понемногу плечи у мальчика расправились, на щеках проступил румянец, а на смену стареньким очкам Лидия заказала новые, в тонкой металлической оправе. Когда Илья впервые в них вышел на улицу, он даже улыбнулся, заметив своё отражение в стекле веранды.
Между тем Светлана иногда появлялась. Раз, от силы два раза в год, всегда на попутной машине, с коробкой конфет. Она не задерживалась дольше чем на час, много говорила о том, как устаёт, как тяжело с мужем, как они думают перебраться в Краснодар, и всякий раз в конце разговора задавала один и тот же вопрос: «Ты тут не голодаешь?» — словно главной проблемой сына могла быть только сытость. Илья вежливо отвечал, что всё в порядке, и провожал её до калитки с равнодушным лицом, а потом возвращался в дом и садился за уроки, не проронив ни слова о визите. Лидия, видя это, не лезла с расспросами.
Отец приезжал и того реже. Однажды, года через три после того памятного дня, он заявился без предупреждения, с пакетом магазинных пельменей и бутылкой вина, и начал издалека: мол, Алла давно знает и смирилась. Теперь говорит, что негоже парню расти без отцовского присмотра, пора бы его в город перевозить, в кадетский корпус, и что она так и быть готова поспособствовать. Лидия выслушала этот монолог, стоя у плиты, после чего вытерла руки полотенцем и сказала с нажимом:
— Ты за эти годы ни дня с ним уроков не делал, ни разу не спросил, болит ли у него что, и даже на день рождения звонишь через день после. А теперь приехал и с порога про кадетский корпус. Не позорься, Толя. И жене своей передай: не ей решать судьбу ребёнка, которого она никогда не считала за родного.
Анатолий побагровел, пробормотал что-то недовольно, но ушёл быстро, и больше эту тему не поднимал.
Настоящий скандал разразился, когда Илье стукнуло четырнадцать и Светлана вдруг нагрянула не одна, а с новым мужчиной. Не с Аркадием, который уже канул в прошлое, а с каким-то Романом, обладателем золотой цепи поверх майки и привычкой обращаться ко всем «братан». Светлана была на взводе, сильно накрашена и сразу заявила с порога:
— Я забираю сына. Мы с Ромой квартиру сняли, комнат три, места всем хватит. Хватит ему тут в навозе копаться, пусть в нормальную школу идёт.
Илья стоял в дверях комнаты и слушал, сжимая пальцами дверной косяк.
— Илюша будет жить там, где он хочет, — спокойно ответила Лидия, не приглашая гостей пройти дальше прихожей. — Ты его оставила, когда он тебе мешал, и вдруг вспомнила. Я не знаю твоих мотивов, Света, и знать не хочу, но мальчик давно не младенец и сам в состоянии сказать, что ему нужно.
Светлана вспыхнула и уже открыла рот для крика, но Илья опередил её. Он вышел вперёд, став рядом с бабушкой, и голос его, уже начавший ломаться, прозвучал неожиданно твёрдо:
— Мам, я никуда не поеду. Я здесь живу, это мой дом. И бабушка Лида — моя семья. Если хочешь, приезжай в гости, только без скандалов. А забирать меня не надо.
Роман хмыкнул: «Ну, как знаешь, пацан», — а Светлана разразилась потоком упрёков, в котором смешались и неблагодарность сына, и «подлая старуха», и угрозы обратиться в опеку, но наткнулась на закрытую перед носом дверь.
После этого случая телефонные звонки от Светланы стали редкостью, а потом и вовсе прекратились. Илья внешне остался невозмутим, но тем вечером он вызвался помочь бабушке и просидел с ней до темноты. Разговоры они вели не о матери, а о том, какие сорта яблонь лучше плодоносят и почему мёд в этом году засахарился быстрее. Лидия поняла: ему нужно было просто быть рядом и чувствовать, что ничего не рухнуло.
Школу Илья окончил с крепким аттестатом, подал документы в технический колледж, а в выходные неизменно возвращался к бабе Лиде, потому что ни одно общежитие не пахло печёным хлебом и укропом с грядки. Он вытянулся, раздался в плечах, и уже не напоминал того хрупкого мальчика, которого когда-то ущипнул гусь. Теперь он сам, посмеиваясь, таскал мешки с комбикормом и колол дрова.
Повестка в армию пришла аккурат в конце лета. Илья собрался быстро, без лишних сантиментов, и перед отъездом долго стоял в палисаднике, осматривая дом, будто запоминая каждую трещинку на ставнях. Лидия дала ему с собой вязаные носки, банку малинового варенья и маленькую иконку, завёрнутую в платок, и на перроне, пока поезд ещё не тронулся, сказала:
— Ты только пиши. И не вздумай там геройствовать сверх меры.
— Не буду, — пообещал он и вдруг, нарушая собственную сдержанность, крепко прижал её к себе, так что она почувствовала, как колотится его сердце.
Служба выпала ему на северном флоте, и письма приходили нечасто, но каждое было длинным и подробным: про сослуживцев, про то, как впервые увидел кита, про то, что хлеб там пекут совсем не такой, как у бабы Лиды, и про то, что он обязательно вернётся и починит крышу веранды, которую давно пора перекрыть. Она читала эти письма вслух Егору, который тоже вырос и стал механизатором, и плакала украдкой от переполнявшей гордости.
В день возвращения она с самого рассвета готовила стол: достала из погреба соленья, замесила дрожжевое тесто на пирожки с ливером и капустой, сбегала к соседям за творогом, и к полудню дом наполнился таким ароматом, что даже кот, дремавший на завалинке, приоткрыл один глаз. Лидия то и дело подходила к окну и вглядывалась в дорогу, но машину всё равно пропустила. Просто в какой-то момент скрипнула калитка, и в проёме входной двери, которую она нарочно оставила незапертой, возникла фигура в военной форме.
— Ба, я вернулся, — произнёс Илья, и голос его прозвучал глубже, чем она помнила, но с теми же родными интонациями.
Лидия охнула, выронила прихватку, которую до этого сжимала в руке, и, неловко засеменив к нему, обхватила за шею, насколько хватало роста, уткнувшись лицом в колючее сукно. Он осторожно обнял её в ответ.
За столом он ел так же быстро, как в тот самый первый день. Лидия сидела напротив, подкладывала ему в тарелку то одно, то другое, и наконец, задала вопрос, который вертелся на языке с самого момента его возвращения:
— Ты к матери-то поедешь? Она недавно звонила, оставила новый номер, спрашивала про тебя.
Илья отставил кружку.
— К кому? — переспросил он, чуть приподняв бровь. — К Светлане Геннадьевне, которая выкинула меня из своей жизни, едва подвернулся удобный случай? Нет, ба, я никуда не поеду. У меня одна мать, и она прямо сейчас сидит напротив и подкладывает мне пятый пирожок, хотя прекрасно знает, что я лопну. И давай больше не будем об этом, потому что тема закрыта раз и навсегда.
Лидия потянулась к сахарнице, медленно размешала ложечку в чае и, пряча предательскую влагу в уголках глаз, произнесла только одно:
— Ну и ладно. Тогда доедай и пойдём смотреть крышу. А то я уже и рубероид припасла.
Илья усмехнулся, встал из-за стола и направился к сараю за лестницей. Лидия, собирая посуду, подумала, что всё в её жизни встало на свои места.
