— На, разгружай, тут скумбрия и лёд, а то потечёт. И вон те два пакета тоже, чего встала.
Оля стояла в дверях своей же кухни и держала кулёк с зеленью, который сама только что нарезала. За спиной у сестры, Светки, на веранду вваливались муж её, Витёк, и двое подростков с телефонами. Дом на берегу Оки, деревня Лужки, суббота, полдень.
— Здравствуй, Свет.
— Ну здравствуй-здравствуй. Мы с ночёвкой, ты кровати в мансарде застели, там сыровато у тебя.
Оля кивнула. Положила зелень в миску. Кровати она застелила ещё в четверг — знала, что приедут. Они приезжали каждые выходные с мая. Снова машина во дворе, снова холодильник забит чужой едой, снова к вечеру гора посуды и мангал, который разжигать будет она.
Дом Оля купила два года назад. Продала однушку в Серпухове, доставшуюся от матери, добавила свои — вышло четыре двести за участок пятнадцать соток с домом и банькой у самой воды. Купила, чтобы тихо. Чтобы утром кофе на террасе и никого. Первый месяц так и было.
Потом приехала Светка «посмотреть». И осталась смотреть на всё лето.
— Оль, а чё на обед? — Светка уже сидела за столом, разложив локти. — Ты рыбу-то пожарь, мы скумбрию привезли. И картошечки, детям картошечки.
— Скумбрию привезли — молодцы, — сказала Оля. — Жарить кто будет?
— Ну а кто. Ты ж хозяйка. У тебя и сковородка правильная.
Витёк уже спускался к воде с удочкой. Пацаны заняли гамак и качели. Светка достала из сумки кроссворды.
Оля пожарила скумбрию. Почистила картошку — полведра, на пятерых с запасом. Нарезала салат. Накрыла на веранде. Пока накрывала, вспомнила, как в мае впервые заикнулась: слушай, Свет, может, скинемся на продукты, а то накладно каждые выходные. Светка тогда засмеялась: «Оль, ну ты чего, мы ж семья, сочтёмся». С тех пор «сочлись» ноль раз.
За обедом Светка хвалила.
— Вкусно жаришь, зараза. Витёк, попробуй скумбрию. Оль, а добавки картошечки есть? И детям положи, они растут.
— Есть, — сказала Оля.
— Ты вот молодец, у тебя тут курорт прям. Мы с Витьком уж и не помним, когда так отдыхали. — Светка облизала вилку. — Слушай, а баньку сегодня затопишь? Мальчишкам попариться охота.
Дрова для баньки Оля колола сама. Топила три часа. Носила воду.
— Затоплю, — сказала Оля.
За два года она разучилась говорить «нет» так, чтобы это что-то меняло. Говорила — и всё оставалось как есть, только сама себе казалась дурой.
Приехала мать. Валентина Сергеевна, в панамке, с палкой сырокопчёной колбасы в нарядной плёнке — гостинец. Её привёз сосед из Серпухова, ей семьдесят два, живёт у Светки с осени, летом кочует по детям.
— Оленька! — расцеловала. — Ну красота у тебя тут, дышится-то как. Правильно, что купила. Хоть всей семьёй собираемся.
— Здравствуй, мам.
— Свет, ты чего расселась, помоги сестре. Хотя ладно, Оля сама, она у нас хозяйственная. — Мать села в тень, обмахнулась панамкой. — Оль, мне бы прилечь после дороги. Ты какую комнату дашь?
— Нижнюю. Я тебе застелила.
— Вот умница. И водички холодненькой принеси, старому человеку.
Оля принесла водички.
Мать полежала, вышла к обеду, оглядела стол по-хозяйски.
— А чего салат без сметаны? Я сметану люблю. Свет, там в машине не осталось? Нет? Ну Оль, у тебя ж есть, сходи.
Сметаны у Оли не было. Она сходила к соседке, тёте Гале, заняла банку.
Так и шло. Мать распоряжалась мягко, ласково, с «Оленькой» и «умницей», и от этого ласкового распоряжения было тяжелее, чем от Светкиного напора. Светка хоть в лоб командовала. Мать — улыбаясь.
— Оль, а ты чего сама не сядешь, всё бегаешь, — сказала Валентина Сергеевна. — Сядь, отдохни с нами. Семья же вместе должна.
Оля села. Через минуту Светка попросила чаю.
К вечеру Оля затопила баню. Колола дрова, носила воду, следила за печкой. Мужики попарились, вышли красные, довольные. Пацаны напарились, набросали мокрых полотенец на лавку в предбаннике. Светка помылась последней, оставила после себя разводы на полу и открытые шампуни — Олины.
Посуду после ужина Оля мыла одна. Светка «укладывала детей» — то есть сидела с ними в мансарде в телефоне. Витёк смотрел футбол на веранде, поставив ноги на стул. Мать смотрела с ним и комментировала.
Оля вытерла стол. Открыла в телефоне заметки, где вела учёт. С мая: продукты на них — тысяч по четыре за выходные, дрова, свет, вода из скважины, газ в баллоне. За два месяца набежало под сорок тысяч. Плюс её время, которого просто не стало.
Она написала в общую переписку. Спокойно, без упрёка. «Свет, мам. Давайте с июля скидываться на продукты и дрова. Я посчитала, выходит примерно по полторы тысячи с семьи за выходные. Мне одной тяжело тянуть».
Отправила. Убрала телефон.
Утром переписка отозвалась.
Светка написала первой: «Оль, ты серьёзно?? Родную сестру на деньги считаешь. Мать старая, а ты с неё полторы тыщи хочешь. Стыдно».
Мать голосовым, кротко: «Оленька, я не думала, что ты нас тут за постояльцев держишь. Мы ж родные. Я ж тебе колбаску вожу, гостинцы. А ты счета выставляешь. Ну как знаешь, деточка. Не поедем, раз мы тебе в тягость».
Оля перечитала. «Колбаску вожу» — палка колбасы раз в месяц против сорока тысяч за лето.
Она набрала ответ: «Я не выставляю счета. Я предлагаю разделить расходы. Это разные вещи». Отправила.
В переписке повисла тишина. Потом Светка: «Всё с тобой ясно. Дом купила и нос задрала. Забыла, как у мамки на диване спала после развода».
Это было. Три года назад, после развода, Оля полгода жила у матери — той самой, что теперь кочует по детям. Спала на диване в проходной комнате, вставала в шесть, чтоб не мешать. Копила на свой угол. Скопила. Купила. И вот теперь этот диван предъявляли как долг.
Оля не ответила в переписку.
В субботу они приехали. Как ни в чём не бывало — машина во дворе, скумбрия, дети, гамак. Светка вошла на веранду с видом оскорблённого достоинства.
— Ну мы приехали. Несмотря ни на что. Потому что мы — семья, а не как некоторые.
— Приехали — хорошо, — сказала Оля. — Продукты привезли на всех?
— Опять ты за своё? — Светка бросила сумку на стул. — Мы гости вообще-то.
— Гости, — повторила Оля. — С мая каждые выходные — гости.
— Оль. — Светка понизила голос, оглянулась на детей, на мать, что как раз входила с колбаской. — Не начинай при матери. У неё сердце.
Мать вошла, услышала.
— Что тут у вас? Опять деньги? Оленька, ну что ты, ей-богу. Я тебе колбаски привезла. — Протянула палку. — Кушай на здоровье.
Оля колбаску не взяла.
— Мам. Ты у Светки живёшь с осени. Свет, ты матери с пенсии сколько отдаёшь на еду?
Светка запнулась.
— Это не твоё…
— Мам с пенсии тебе отдаёт. Я знаю, она говорила — тринадцать тысяч в месяц. Тебе, родной дочери, — платит. А мне полторы за выходные — стыдно.
Мать открыла рот. Закрыла.
— Это другое, — сказала Светка. — Она у меня живёт постоянно.
— А ко мне ездит каждые выходные. И ест. И парится. И спит. Только у тебя это называется «мать помогает деньгами», а у меня — «дом купила, нос задрала».
Витёк, стоявший в дверях с удочкой, тихо отступил во двор. Извечный мужской манёвр: если запахло, лучше проверить, как там клюёт.
— Ты! — Светка задохнулась. — Ты матери в лицо! Она тебя растила!
— Растила. И у неё же я полгода на диване спала. И платила ей за постой, между прочим, — пять тысяч в месяц, все полгода. Спроси у неё. Мам, было?
Мать молчала. Потом голос её вдруг стал не кротким — жёстким, на одну фразу:
— Ну и сиди тут одна со своим домом! Раз деньги дороже матери!
— Деньги, — повторила Оля. — Мам, я не про деньги. Я про то, что вы приезжаете ко мне отдыхать, а работаю тут я одна. Каждые выходные. Два лета.
Старший племянник, Данька, оторвался от телефона. Ему пятнадцать.
— Мам, а мы правда ничего не привозим? — спросил он. — Мы ж каждый раз с пустыми, я думал, тёть Оля сама хочет.
— Данила! — рявкнула Светка. — Иди к машине!
— Да я чё, я просто спросил…
Светка схватила сумку.
— Собирайтесь! Мы уезжаем! Раз нам тут не рады!
И начались сборы — шумные, показательные. Светка выгребала из холодильника то, что «привезла», прихватив заодно Олину банку сметаны и початую пачку масла. Дети таскали рюкзаки. Мать причитала про сердце. Витёк молча выносил вещи, стараясь ни на кого не смотреть.
Уехали. Оставили после себя мансарду с несобранными постелями, мокрые полотенца в предбаннике, окурки Витька в цветочном горшке у крыльца и гору посуды в раковине — с воскресного, ещё не мытого.
Оля обошла дом. Собрала полотенца. Вынесла окурки. Постели трогать не стала — свернула в узел и убрала в кладовку. Раковину вымыла.
Потом села на террасе. Той самой, ради которой всё покупалось. Тихо было — как хотелось два года назад. Только тишина эта звучала не победой.
Прошло три недели.
Тётя Галя, соседка, та, что сметану когда-то одолжила, рассказала через забор: Светка-то с семейством теперь к свекрови повадилась, в Пущино, у той тоже дача. Одни выходные съездили — и всё. Свекровь, баба крутая, в первый же день выставила прейскурант: газ, свет, продукты — пополам, а за баню отдельно. Светка возмутилась, свекровь ей от ворот поворот: «У меня, милая, не санаторий».
Мать позвонила один раз. Не мириться — пожаловаться, что у Светки тесно и что скоро её очередь ехать «к кому-нибудь». Намекала на Олю. Оля сказала: «Приезжай, мам. Одна. Комнату дам». Про Светку с семейством не сказала ничего. Мать поняла, поныла и положила трубку.
А в конце июля они приехали снова. Оля услышала машину, вышла на крыльцо. Светка вылезла первой — молча. За ней Витёк, дети. И начали разгружать багажник: пакеты с продуктами, вода, уголь для мангала, дрова связкой. Данька волок ящик с картошкой.
Светка прошла мимо Оли на кухню, поставила пакеты на стол. Не «здравствуй», не «прости». Буркнула только:
— Мясо в верхний пакет положила. Замаринованное уже.
И пошла обратно к машине за остальным.
Оля посмотрела на пакеты. Мясо убрала в холодильник. Мангал в этот раз пусть разжигает Витёк — уголь его. Достала из шкафа пять тарелок и поставила на стол — по одной перед каждым стулом.
