В спальне на кровати стоял раскрытый чемодан с розовыми стразами. Поверх нового белья, которое Марина постелила утром понедельника перед отъездом, лежали наушники в белом футляре и скомканная футболка рукавом наружу. Из ванной шумела вода, и вместе с водой оттуда играла музыка — рывками, обрывками, как играет телефон, когда листают ленту.
Марина так и стояла с ручкой дорожной сумки в руке.
На туалетном столике появилась чужая косметичка. Крышки откручены, помада без колпачка лежала прямо на стекле, рядом резинка для волос с намотанным на неё тёмным волосом. Марина поставила сумку у порога спальни и пошла на кухню.
Дима сидел на её табурете, у стены, и держал телефон в вытянутой руке, читая что-то, отодвинув подальше.
— О, приехала, — сказал он и телефон убрал. — Ты чего так рано, ты вроде в пятницу собиралась.
— Я говорила, что в четверг. Дим, чей чемодан у меня на кровати?
— Так Леркин.
Он сказал это ровно, как говорят «молоко в холодильнике». Встал, налил себе чаю, сел обратно.
— Мариш, ты не заводись. Дочка поживёт с нами. У Натальи своя жизнь, она в Крым уехала с этим своим, им устраиваться надо. Ты справишься, ты взрослая. Лерке нужен отец.
Марина всё ещё не разулась. Правая туфля жала с самого вокзала, она чувствовала это очень отчётливо и почему-то держалась именно за эту мысль.
— С какого числа она у нас?
— С воскресенья. С девятнадцатого.
— Сегодня двадцать третье.
— Ну да, — согласился Дима.
Она прошла по коридору в спальню, взяла чемодан за ручку, вынесла его и поставила у входной двери, к обувной полке. Стразы царапнули по дверце тумбы. Вернулась на кухню, села напротив мужа и сняла наконец туфли.
— Дима, а до какого числа «поживёт»?
— Ну, там видно будет. Пока Наталья не вернётся. Может, до сентября. Может, и дольше, Лерка к нам в школу хочет перевестись.
Слово «дольше» в этой кухне прозвучало впервые.
Вода в ванной стихла. Дверь открылась, в коридор вышла девочка в его старой футболке до колен, с полотенцем на голове, увидела Марину и остановилась.
— Здрасьте.
— Здравствуй, Лера.
— Я быстро мылась, я воду долго не лью. — Она посмотрела на входную дверь, на свой чемодан у полки, и лицо у неё стало осторожное. — А. Ага. Я поняла.
— Никуда ты не поняла, — сказал Дима из кухни. — Иди в комнату.
— В какую? — спросила Лера.
Хороший вопрос, подумала Марина.
Девочка ушла в гостиную, села на диван и включила телефон без звука. Марина заметила, что плед на диване сложен ровным квадратом, а на кухонной сушилке стоит одна вымытая чашка, вверх дном, аккуратно. За четыре дня в квартире ничего не сломали и не намусорили. Это почему-то злило сильнее, чем если бы намусорили.
Марина взяла из шкафа чистую наволочку и простыню, ушла в спальню и перестелила кровать. Бельё, на котором четыре ночи спал чужой ребёнок, сунула в стирку. Потом вышла в коридор, подняла чемодан со стразами, отнесла в гостиную и поставила на диван — туда, где две ночи в неделю, когда храпел, спал Дима.
Он смотрел на это из кухонной двери и молчал.
— Мариш, ну ты чего.
— Я устала, Дим. Я в семь утра выехала.
Дверь спальни она закрыла. Не хлопнула, просто закрыла и повернула ручку до щелчка.
Утром в пятницу телефон зазвонил в половине девятого. Незнакомый номер, Краснодар.
— Марина Сергеевна? Доставка. Завтра привезём с девяти до часу, кровать односпальная с ящиками и шкаф двухдверный. Бульварное Кольцо, сорок два, квартира восемьдесят один. Сборщика на то же время подтверждать?
— Секунду. Кто заказ оформлял?
— Дмитрий Владимирович. Вы вторым контактом, он сказал — жена примет.
— А когда оформлял?
В трубке зашуршали.
— Двадцать седьмого июня. Оплачено полностью, сто сорок восемь четыреста.
— Спасибо. Я перезвоню.
Марина открыла банковское приложение. Накопительный счёт, на который она с прошлого июня каждый месяц переводила тридцать тысяч, а Дима десять, — они собирали на ванную, там текло по стояку и менять надо было всё разом. Было пятьсот двадцать. Стало триста семьдесят одна шестьсот. Списание двадцать седьмого июня, мебельный.
Двадцать седьмого июня Наталья ещё никуда не собиралась. Двадцать седьмого июня Марина сидела в Ростове на конференции по эндоскопическому оборудованию и присылала мужу фотографию гостиничного завтрака.
Дима вышел на кухню с полотенцем на плече.
— Дим, что за кровать с ящиками?
Он остановился у плиты.
— А, это. Это я так, заранее взял. Скидка была, минус тридцать процентов.
— Двадцать седьмого июня.
— Ну да.
— Наталья уехала девятнадцатого июля. Ты купил Лере кровать за три недели до того, как её мать «внезапно сдала тебе дочь на две недели». Из наших денег на ванную.
— Мариш. — Он сел. — Ну а что я должен был, по-твоему? На полу ей спать?
— Ты должен был сказать мне.
— Я говорил.
— Когда?
— Весной. Когда я разговор про трёшку заводил, помнишь, продать твою и взять на Гидрострое в ипотеку. Я тогда сказал, что Лерке место нужно.
— Ты сказал «место нужно». Ты не сказал «в июле привезу и положу на нашу кровать».
— Не на нашу. В спальне. Это не одно и то же.
Он произнёс это совершенно серьёзно. Потом придвинул чашку и добавил уже мягче, тем голосом, каким сообщают хорошие новости:
— Да и вообще, Наталья ей школу подобрала, я с директором в среду говорил. Тридцать первая, во дворе, спортивный класс. По прописке возьмут без вопросов.
И осёкся.
Марина не двигалась.
— По какой прописке, Дим?
Он посмотрел в чашку.
На площадке Марина столкнулась с Верой Степановной из семьдесят девятой. Соседка держала пакет с творогом и явно ждала лифта дольше, чем нужно.
— Мариночка, а вы что, продаёте?
— С чего вы взяли?
— Так на той неделе женщина ходила с папкой, в туфлях, комнаты рулеткой меряла. Дима ей открывал, я как раз мусор выносила. Я думаю, ну и хорошо, поменяются на побольше, а то вы всё вдвоём в двушке.
— Спасибо, Вера Степановна.
— Она про санузел спрашивала, совмещённый или нет, — добавила соседка уже в закрывающиеся двери лифта. — Я говорю: раздельный у них, повезло людям.
Марина спустилась пешком, все девять этажей, и на седьмом постояла, держась за перила.
Артём позвонил вечером, по видео, из общежития. Голова в наушниках, за ним кто-то ходил с чайником.
— Мам, привет. Слушай, я билеты взял на десятое августа, на две недели. Нормально?
— Нормально, конечно.
— Я по коту соскучился.
— Тём, у нас нет кота.
— Ну вот об этом и речь.
Дима услышал из коридора, зашёл, помахал в камеру, сказал «здорово, студент», Артём вежливо ответил «здрасьте, дядь Дим», и они минуту поговорили про какой-то матч. Потом Марина отключилась, положила телефон экраном вниз и спросила:
— Артём приедет десятого. Где он спит?
— В смысле где? Ну, раскладушку на кухне поставим, он парень, ему нормально.
— Он парень.
— Ну а что, Лерка на раскладушке будет? Ей шестнадцать, ей девочке своё место надо. А Тёмка на две недели, потерпит. Он взрослый уже.
— Дим, послушай себя. Мой сын две недели на раскладушке на кухне, потому что он парень. Твоя дочь в моей спальне до сентября, а может, и дольше, потому что она девочка.
— Мариш, ну ты же не мачеха-злодейка какая-нибудь. Ей шестнадцать лет, ей отец нужен. У тебя же самой сын подросток был, ты понимаешь, как это.
Марина ответила ровно, не повышая голоса:
— Мой сын был мой. И спал он в комнате, которая была моя.
Дима встал, взял чайник, поставил обратно, не налив.
— Вот ты умеешь, — сказал он. — Тебе бы в суде выступать.
— Может, и придётся.
Свекровь позвонила в девять, из Армавира. Тамара Ивановна звонила раз в две недели и всегда начинала одинаково.
— Деточка, ну как вы там, живы?
— Живы, Тамара Ивановна.
— Мне Димочка сказал, Лерочка приехала. Ты уж не обижай ребёнка, она девочка тихая, вся в мою маму. У неё же там мать, прости господи, укатила, а дитё брошенное.
— Она не брошенная. Она у отца.
— Ну вот и я говорю. Мы, деточка, в наше время вчетвером в одной комнате жили и не жаловались, а нынче всем отдельные хоромы подавай. Ты потеснись, ты же не чужая.
— Тамара Ивановна, а вы знали, что Дима ещё в июне ей кровать заказал?
Пауза вышла длинная, и в этой паузе было слышно, как у Тамары Ивановны работает телевизор.
— Ну а что, — сказала она наконец. — Отец о ребёнке думает. Это хорошо, когда отец думает.
— Тамара Ивановна, можно вопрос? У вас в Армавире две комнаты.
— Ну.
— Почему Лера не у вас?
Телевизор в трубке стал громче, потому что Тамара Ивановна отняла телефон от уха, и Марина услышала своё имя, сказанное куда-то в сторону, с интонацией, которую нельзя ни с чем спутать. Потом свекровь вернулась и сказала, что у неё давление и что она позвонит завтра.
Завтра она не позвонила.
Пахлаву Марина нашла в холодильнике вечером, на нижней полке, за банкой сметаны. Промасленный снизу бумажный пакет, а сверху на скотче тетрадный листок: «тёть Марин, попробуйте, это бабушка делала».
Она стояла с этим пакетом посреди кухни и не знала, куда его деть.
Лера вышла в коридор, босиком, в тех же шортах.
— Это вам, — сказала она. — Бабушка передала. Ставропольская, мамина мама. Ну, в общем, вам.
— Спасибо. Вкусная?
— Жирная очень. Но вкусная.
Они помолчали.
— Тёть Марин, я на кухне могу спать, — сказала Лера. — Реально, мне без разницы, я в лагере на матрасе на полу спала и норм. Я папе говорила. Он сказал: ты девочка, тебе комнату надо.
— А ты чего хотела?
Девочка пожала плечами.
— Я хотела в Ставрополе остаться. У меня там репетитор по химии, я в лицей поступаю. Мне ехать вообще некогда было, а мама сказала: папа хочет, езжай, он там уже всё решил.
— Что решил?
— Ну, что я тут в одиннадцатый пойду. — Лера смотрела в пол. — Он мне ещё в июне писал, фотки школы кидал. Тридцать первая, во дворе. Я думала, вы знаете.
Марина положила пахлаву обратно в холодильник и закрыла дверцу.
— Иди спать, Лера.
Ольге она написала в половине двенадцатого, коротко, тремя сообщениями: чемодан, кровать за сто сорок восемь, риелтор с рулеткой, сын на раскладушке.
Ольга ответила через минуту — так отвечают женщины, которые сами дважды замужем и спят вполглаза.
«Маруся, стоп. Скажи мне одно: он тебя спросил?»
«Нет».
«Всё, дальше можно не разговаривать. Больше скажу: он и не собирался. Спальня — это спальня. Ты не станешь ведьмой-мачехой из-за одной кровати, ты станешь ею в его рассказах в любом случае, хоть золотые хоромы ей отдай».
И через минуту ещё одно:
«И девочку не трогай. Девочка ни при чём. Разбирайся с тем, кто тебе кольцо надевал».
В субботу Марина встала в шесть, достала из шкафа папку с документами и разложила на кухонном столе три бумаги.
Выписку из ЕГРН. Квартира пятьдесят восемь квадратов, собственник она одна, основание — договор долевого участия, дата регистрации на полтора года раньше, чем они с Димой вообще познакомились в санатории в Горячем Ключе.
Свидетельство о браке. Два года три месяца.
И третью бумагу, которую распечатала накануне на работе: свои командировки за полгода. Четырнадцать выездов, в среднем по четыре дня. Пятьдесят шесть суток вне дома. У Димы за те же полгода — ни одной командировки. Он коммерческий директор, он сидит на Северной и ездит домой обедать.
Дима вышел в семь, увидел бумаги, сел и почему-то стал их читать. Долго, по одной, будто первый раз видел.
— И что это?
— Это, Дим, ответ на вопрос, кто в этой квартире бывает.
— Не понял.
— Ты выбрал комнату, в которой я сплю двести дней в году, и отдал её человеку, который приехал на две недели, а на самом деле до одиннадцатого класса. Ты выбрал её, потому что меня не бывает дома. Меня удобно не спрашивать. Я же справлюсь, я взрослая.
— Ты передёргиваешь.
— Тогда объясни мне про прописку. Ты вчера не договорил.
Она ночью два часа читала и теперь говорила спокойно, как говорят с клиентом, который тянет с подписанием спецификации.
— Прописать её сюда можно и без моего согласия. Но только к тебе, к родителю. Ты здесь не собственник, ты член семьи собственника. Квартира добрачная, это тридцать шестая статья Семейного кодекса, она моя целиком, и при разводе делить нечего. А перестанем быть семьёй — по тридцать первой статье Жилищного суд снимает вас обоих с регистрации. Так что прописывай. Только сроки посчитай.
— Ты мне угрожаешь.
— Я тебе объясняю, что решил ты один, а платить будем оба.
В восемь она открыла переписку с номером, который лежал в контактах два года и по которому никто никому ни разу не написал. «Наталья (мама Леры)». Номер брали на случай, если что-то с ребёнком.
«Наталья, здравствуйте. Это Марина, жена Дмитрия. Лера у нас с воскресенья. Дима не согласовал со мной ни сроки, ни школу. Пожалуйста, определитесь до вечера пятницы: либо вы её забираете, либо я подбираю и оформляю ей путёвку в лагерь на остаток лета за ваш счёт, варианты пришлю. Ребёнок ни в чём не виноват, вопрос не к ней».
Ответ пришёл через сорок минут.
«Марина, извините. Заберу в субботу».
И всё. Ни объяснений, ни «вы не так поняли», ни «а он мне сказал». Женщина на другом конце, в Крыму, с новым мужем, прочитала и поняла с первого раза.
Марина показала экран Диме.
Он прочитал, встал и, ничего не говоря, пошёл в гостиную. Оттуда было слышно, как расстёгивают молнию, как складывают, как что-то падает и его поднимают. Потом он вышел на балкон и стоял там час.
Вернулся и сказал:
— Мариш, ты жёстко.
Марина не ответила.
Грузчики позвонили в девять двадцать. Двое, с кроватью в упаковке и шкафом в четырёх коробках, на площадке, лифт держат.
— Куда заносим?
— Никуда, — сказала Марина. — Оформляем отказ.
— Хозяин где?
— Я хозяин. Вот выписка, вот паспорт.
Дима стоял в коридоре и молчал. Потом сказал:
— Мариш, там за отказ удержат.
— Одиннадцать двести. Я звонила. Остальное вернут на карту, с которой платили. На нашу с тобой карту, Дим. На ванную.
Грузчик пожал плечами, дал подписать бумагу, и коробки уехали вниз.
В час дня у Леры зазвонил телефон. Она вышла в коридор уже одетая, в кроссовках, с рюкзаком на одном плече.
— Мама у подъезда. Она не поднимется.
— Я поняла, — сказала Марина.
Лера взяла чемодан за ручку, потянула к двери и вдруг остановилась, поставила его и обняла Марину — коротко, неловко, ткнувшись макушкой куда-то в плечо.
— Спасибо за пахлаву. Я маме передам, что вы попробовали.
— Я ещё не пробовала.
— Ну вы попробуйте.
Дима вышел проводить и спустился с ней вниз. Марина слышала, как хлопнула дверь подъезда, как заработал двигатель, как машина отъехала. Дима поднялся минут через двадцать, сел на табурет в прихожей и стал зачем-то шнуровать ботинки, в которых никуда не собирался.
Пахлаву она попробовала вечером. Действительно жирная. И действительно вкусная.
Наталья написала ещё раз через две недели, без всякого повода: «Марина, извините ещё раз. Дима без согласования — это его манера. У меня было три года такого».
Дима месяц спал в гостиной сам, добровольно, никто его туда не отправлял. Десятого августа приехал Артём и две недели спал в спальне, а Марина на раскладушке на кухне — и это было её собственное решение, о котором она ни разу не пожалела. В сентябре Дима молча перенёс подушку обратно. Не обсуждали.
В октябре Лера прислала одно сообщение: «Тёть Марин, я в лицей поступила, я у мамы. Спасибо, что вы тогда лагерь предложили. Я маме переписку показала, она испугалась».
Марина ответила: «Молодец. Учись».
Запасной ключ, который она дала Диме три года назад, когда он первый раз остался ночевать, она сняла с его связки в прихожей, пока он был в душе. Потёрла пальцем бородку, прошла в комнату и положила ключ в верхний ящик комода, поверх папки с выпиской из ЕГРН. Ящик задвинула до конца.
