Три коротких звонка подряд. Так звонила только свекровь, и Оксана как стояла с панамкой в руках, так и пошла открывать — на диване в комнате лежали разложенные стопками футболки, шорты, носки. До вылета была неделя.
Гульнара Фаритовна уже стягивала туфли, придерживаясь за стену. Рядом с ней на полу стояла клетчатая сумка, с какими ездят на дачу, а сверху лежали три фотоальбома в кожзаме, с золотым тиснением по краю.
— Рустем дома?
— Здравствуйте. В ванной.
— Я на кухню пройду.
И прошла. Отодвинула локтем сахарницу, положила альбомы на стол, один раскрыла посередине. Сумку не разбирала, поставила у ножки стула — так ставят вещи, когда задерживаться вроде не собираются, но и уходить тоже.
Рустем вышел из ванной, вытирая шею полотенцем.
— Мам? Ты чего без звонка, я бы встретил.
— А я на автобусе доехала, чего меня встречать. Сядь, Рустемчик. Нам с тобой поговорить надо.
Он сел. Достал из хлебницы буханку, взял нож — с ужина ничего не осталось, а он с половины восьмого утра на участке. Оксана осталась стоять в дверях.
— Тебе сорок два года, улым, — сказала Гульнара Фаритовна. — Сорок два. А своих детей у тебя нет.
— Мам.
— Егор — не в счёт.
В альбоме, который она раскрыла, была фотография с Павловки. Ильдар Ахметов в трико и белой майке держал на плечах четырёхлетнего Рустема. Гульнара Фаритовна развернула альбом к сыну и придавила страницу ладонью, чтобы не перелистнулась.
— Вот отец. Вот ты. Вот Алсу с ведром стоит. Это семьдесят восьмой год, я тогда в столовой работала, мы на две недели вырывались, и то с боем. Я тебе к чему это показываю.
— К чему? — спросил Рустем.
— К тому, что у Алсу дети Сафины. Фамилия мужнина. Ахметовы — это ты. Один ты остался. И если ты сейчас не пошевелишься, то на тебе род и закончится, как отрезало.
Оксана положила панамку на табурет в коридоре и вошла на кухню. Села напротив свекрови.
— Гульнара Фаритовна, вы с этим давно ходите или сегодня придумали?
— Я не придумываю, Оксана. Я говорю, как есть. Я тебе плохого не скажу, я по правде.
— Ну говорите по правде.
Свекровь сняла очки и положила их на альбом дужками вверх.
— Путёвки сколько стоили?
Вот оно. Оксана даже не удивилась. Она успела удивиться раньше — ещё в мае, когда Алсу позвонила Рустему и попросила сорок тысяч. У Тимура брекеты, у Рамиля машина в сервисе, ну ты же брат. Рустем тогда сказал прямо: не могу, мы за отпуск отдали сто шестьдесят пять, из них сорок две — детская. Через два дня Гульнара Фаритовна перестала звонить по вечерам.
— Сто шестьдесят пять, — сказала Оксана. — Гагра, четырнадцать ночей, с перелётом до Сочи. Взрослые по шестьдесят одной с половиной, детская сорок две.
— Сорок две тысячи, — повторила свекровь и посмотрела на сына. — Сорок две тысячи за мальчика этого. А Тимуру моему на четырнадцать лет пять тысяч кинули, и всё.
— Пять тысяч кинули мы, — сказала Оксана. — Из них две с половиной мои.
— Вот ты вся в этом. Всё у тебя посчитано.
— Посчитано. Я кадровик, Гульнара Фаритовна, у меня работа такая — считать и подшивать.
Рустем резал хлеб. Отрезал, отложил, отрезал снова, хотя две штуки уже лежали на доске.
Дальше свекровь пошла по списку, и список у неё был длинный, лежал где-то в голове давно, разложенный по годам.
Телефон Егору на десять лет — двадцать четыре восемьсот. Репетитор по математике — одиннадцать двести в месяц, «а Камиле моей на секцию три тысячи никто не даёт». Кроссовки в апреле — восемь девятьсот, «за такие деньги я себе зимние сапоги беру и хожу в них три года». Велосипед. Лагерь в июне под Юматово, четырнадцать тысяч. И это только то, что она видела своими глазами или что ей рассказали.
— Мам, ты откуда цену кроссовок знаешь? — спросил Рустем.
— Алсушка сказала. Она в том же центре была.
— Понятно.
— Ничего тебе не понятно, — Гульнара Фаритовна снова надела очки, потом опять сняла. — Я к главному ещё не подошла. Квартира эта на кого записана?
— На нас двоих, — сказала Оксана. — Ипотека общая, платим до тридцать девятого года.
— А на первый взнос кто добавлял? Я в девятнадцатом году с книжки сняла триста тысяч и Рустему в руки отдала. Мы же родня, чего там считать. И вот я хожу и думаю: мои триста тысяч в этих стенах лежат, а по этим стенам чужой мальчик бегает в кроссовках за девять тысяч.
На кухне стало тихо. Слышно было, как в комнате у Егора что-то пиликает в планшете.
— Мы вернём, — сказала Оксана.
— Чего?
— Триста тысяч вернём. Двумя переводами. Сто пятьдесят в сентябре, сто пятьдесят до Нового года. Проценты не начисляем, вы уж извините.
Свекровь всплеснула руками так, что альбом подпрыгнул.
— Ай, вот те раз! Я к сыну пришла разговаривать, а мне деньги в лицо суют! Ты, Оксана, вся в свою мать. Та тоже на свадьбе, помнишь: не учи меня жить, лучше помоги материально.
— Мама тост говорила, — сказала Оксана. — Она эту фразу из фильма взяла, все смеялись. И вы смеялись.
— Я из вежливости смеялась.
Рустем встал, налил себе воды из фильтра, сел обратно. Хлеб он так и не тронул.
— Мам, ты зачем приехала? По-честному.
Гульнара Фаритовна сдвинула альбомы стопкой к краю стола, будто освобождала место для чего-то важного.
— Дачу я на кого писать буду, вот о чём я приехала. Двенадцать соток в Тавтиманово, дом, баня, теплица. Я думала — тебе. А теперь думаю: напишу тебе, а через десять лет там кто ходить будет? Мальчик этот будет ходить, Вадимов сын. И его дети. И на моей могиле будут Ахметовы стоять, которые никакие не Ахметовы.
— Он Ахметов, — сказал Рустем.
— По бумажке.
— По бумажке, — согласился Рустем и замолчал.
И тут свекровь сделала то, чего Оксана от неё столько лет ждала и всё равно не была готова. Она посмотрела не на невестку. Она смотрела только на сына, будто Оксаны на кухне вообще не было.
— Рустем. Он же тебе не родной. Ты столько лет позволял ей себя доить, а я молчала, я не лезла. Всё, хватит. Не бери его в Абхазию. Пусть у бабки сидит. Оксана пусть одна с ним едет, если ей так надо, а ты со мной на дачу, крышу перекроем, я уже шифер завезла.
— Гульнара Фаритовна, — сказала Оксана, — вы сейчас про мою мать? Ей шестьдесят четыре, она в Дюртюлях на кассе стоит, смена двенадцать часов. Егор у неё будет один в квартире сидеть три недели.
— Ничего, посидит. Я в его годы корову доила.
— И ещё. Путёвка невозвратная. Сорок две тысячи просто сгорят.
— Ай, деньги, деньги. Вы только про деньги и умеете.
Оксана хотела ответить, но свекровь уже разогналась.
— Я тебе ещё вот что скажу. Родной-то отец от него отказался. За алименты продал, чтоб не платить. Так что не надо мне тут про кровь. Родная кровь и та отвернулась, а мой Рустем должен?
Вот это было по-настоящему больно.
Потому что Вадим действительно написал согласие. В восемнадцатом году, у нотариуса на Первомайской, за двадцать минут. У него была новая жена, новый ребёнок в Тюмени и долг по алиментам за полтора года. Он сказал: ну а чё, так всем удобнее. И расписался.
— А знаете, чего вы на самом деле хотели? — сказала Оксана.
— Ну?
— Чтобы я родила. Общего. Настоящего Ахметова.
Гульнара Фаритовна дёрнула плечом.
— А что в этом плохого? Что я, врагов вам желаю?
— Ничего плохого. Только я не родила.
И тут свекровь сказала тихо, почти себе под нос, и это было хуже всякого крика:
— Мне шестьдесят шесть, балам. Девять лет я одна. Отец ваш ушёл, а я сижу и жду, жду, жду. Я уже и не дождусь никого.
Оксана всё поняла. Она поняла это ещё год назад, но такие вещи понимаешь про себя, а не вслух на чужой кухне. В двадцатом году Рустем спросил: может, ещё одного? А она ответила — ипотека, Егору репетитор нужен, мне тридцать три и отчётность в декабре. Рустем кивнул и больше не спрашивал. Ни разу. И Оксана до сих пор не знала, согласился он тогда или просто перестал спрашивать, чтобы не портить вечер.
Так что права свекровь была. Наполовину. Может, и больше, чем наполовину.
Но не сегодня. Сегодня она сидела на её кухне и говорила «мальчик этот».
Оксана вышла в коридор. Открыла верхний ящик комода. Там, за коробкой с лекарствами, лежала красная папка на резинке — из неё Оксана раз в год доставала бумаги для школы. И знала, где в этой папке что, потому что все эти годы держала её наготове, как держат в багажнике запаску.
Она достала одну бумагу. Не всю папку. Одну.
Вернулась на кухню и положила лист поверх альбомов.
— Гульнара Фаритовна. Посмотрите. Дата — восемнадцатое июня две тысячи восемнадцатого года.
Свекровь надела очки. Двумя руками, не спеша, как надевают, когда ещё не поняли, что сейчас прочитают.
Свидетельство об усыновлении. Ахметов Егор Рустемович. Усыновитель — Ахметов Рустем Ильдарович. Решение Орджоникидзевского районного суда города Уфы, вступило в законную силу.
Она читала долго. Дочитала до конца, потом вернулась к началу.
— Так это ж, — сказала она и остановилась. — Так это ж формальность была. Ты мне сам говорил: мам, это для школы, для бумажек, чтоб в поликлинике не бегать. Ты ж не всерьёз.
Рустем молчал.
— Рустем. Ты ж не всерьёз?
— Гульнара Фаритовна, — сказала Оксана буднично, тем же голосом, каким на заводе объясняла людям про справки, — усыновление приравнивает к кровному родству. Полностью, статья сто тридцать седьмая Семейного кодекса. С Вадимом у Егора родства больше нет никакого: ни алиментов, ни наследства, ни фамилии. Егор — Ахметов. По свидетельству о рождении, по паспорту, который он через три года получит, и по всему остальному тоже.
Свекровь смотрела на сына. Первый раз за весь вечер она молчала.
И Рустем встал.
Не резко, не хлопнув, просто отодвинул табурет и встал, потому что сидя такое, наверное, не говорят.
— Мам. Егор — мой сын. По документам, по жизни, по факту. Ты в моём доме про моего сына так больше не скажешь.
Сел обратно. Придвинул доску. Отрезал ещё кусок хлеба.
Оксана подняла глаза. Она не ожидала. Она столько раз проговаривала этот разговор в голове — на работе, в маршрутке, ночью, — и в каждом варианте она была одна.
Дверь на лоджию была приоткрыта. С лоджии на кухню зашёл Егор — в шортах, босиком, с планшетом под мышкой.
Положил планшет на холодильник. Подошёл к столу, взял самый нижний альбом из стопки, зелёный, и стал листать. Не быстро. Он знал, где искать.
Нашёл. Развернул альбом к бабушке.
На фотографии Рустем стоял по колено в воде и держал на плечах Егора. Егор держался обеими руками за отцовский лоб и орал от восторга. Павловка, август восемнадцатого. Фотографию вклеивала сама Гульнара Фаритовна, и на обороте, Оксана это точно помнила, было подписано её рукой: «Рустем с Егоркой».
— Бабушка, а это я, — сказал Егор.
И пошёл к себе. Дверью не хлопнул, прикрыл нормально.
Гульнара Фаритовна медленно сняла очки. Положила их на альбом. Собирать альбомы обратно не стала.
Ушла она через двадцать минут. Рустем вызвал такси и проводил до подъезда, вернулся быстро, сказал только: «Доедет». Клетчатую сумку мать забрала. Альбомы остались на столе, все три.
Оксана села и стала их закрывать, один за другим. Открыла зелёный на нужной странице, отогнула уголок плёнки, вынула фотографию. На обороте шариковой ручкой, аккуратно: «Рустем с Егоркой, Павловка, август 2018 г.». Вставила обратно.
В воскресенье позвонила Алсу.
— Оксан, ты вообще нормальная? Мама вчера всю ночь давление мерила, у неё сто восемьдесят было.
— Пусть к терапевту сходит. Я через госуслуги запишу, если надо.
— Ты издеваешься? Ты понимаешь, что ты пожилому человеку в лицо бумагой ткнула?
— Понимаю, — сказала Оксана. — А ты понимаешь, что это ты ей цену детской путёвки назвала?
Пауза была секунды на три.
— Я просто рассказала. Что тут такого. У нас Тимуру брекеты сорок восемь тысяч, и никто нам путёвки в Абхазию не покупает.
— Алсу, у вас с Рамилем две машины и дом в Нурлино.
— Дом в кредит!
— И квартира в кредит. Всё в кредит, время такое.
Алсу бросила трубку. Через полчаса написала: «Маму хоть с днём рождения поздравь, она человек старый». Оксана ответила: «Поздравлю». И поздравила потом, коротко, как принято.
В Абхазию поехали втроём.
Гагра, второй этаж, пансионат старый, но с кондиционером и в десяти минутах от воды. Егор за первую неделю сгорел, мазался пантенолом и ходил гордый, будто это достижение. Рустем возил их на Рицу, торговался за черешню и проиграл торг женщине лет восьмидесяти, чем Егор потом хвастался всему подъезду. Панамку он надел один раз, для фотографии, и то потому, что Оксана попросила.
Гульнара Фаритовна не звонила две недели.
Позвонила на третьей, уже когда вернулись. Рустему. Про крышу: шифер лежит, мужиков нанимать дорого, а осень придёт — потечёт.
Рустем поехал. Один.
— Егорку не берёшь? — спросила Оксана.
— Не в этот раз. Пусть у вас с ним выходные вдвоём будут, вы это любите.
Он не сказал «не хочу везти его к матери». Может, и правда не про это думал. Оксана не стала спрашивать.
В сентябре она перевела свекрови сто пятьдесят тысяч. Тем же вечером деньги пришли обратно — встречным переводом, без единого слова. Оксана оставила их на счёте и в декабре переводить не стала.
Гульнара Фаритовна с ней теперь здоровается. «Здравствуй» и «до свидания», больше ничего, и то не всегда.
В конце августа было собрание перед шестым классом. Ходил Рустем. Расписался в дневнике на первой странице, в графе «Отец», где его фамилия стоит уже который год подряд.
В октябре Егору исполнилось двенадцать. Бабушка не приехала — сказала, дача, помидоры, куда я поеду. Прислала три тысячи переводом в одиннадцать вечера, когда гости уже разошлись. Егор перевода не заметил, он в это время разбирался с новыми наушниками и всем объяснял, какие они хорошие. Оксана положила три тысячи в его конверт «на школу», к остальным.
А красную папку она разобрала в конце лета. Свидетельство об усыновлении вынула и переложила в нижнее отделение комода — туда, где живут её паспорт, СНИЛС и все документы Егора, в файле, по порядку. Папку задвинула вглубь ящика, за коробку с лекарствами. Пустую не выбросила.
