— Мам, ты опять эту рвань на голову нацепила! Выброси ты её, стыдно людям в глаза смотреть!
Наталья вырвала соломенную шляпу из рук матери и швырнула на веранду. Шляпа шлёпнулась в пыль возле старого рукомойника, подпрыгнула и застыла, будто обиделась.
— Это не рвань, — Валентина Егоровна медленно наклонилась, отряхнула поля ладонью. — Это шляпа отца твоего. Он мне её на дачу подарил, когда мы участок только получили. Тридцать лет ей.
— Вот именно, тридцать лет! Соломка вся в дырах, лента выцвела, ты в ней на пугало похожа! А у нас гости сегодня — Игорь коллег с работы приглашает, хочет участок показать, а тут ты в этом огородном чучеле по грядкам ходишь!
— Я всю жизнь в ней полю. И буду.
— Мама!
— Наташа, не кричи на меня. Мне через эту шляпу солнце в глаза не бьёт, и голова не печёт. Новую ты мне какую-то капроновую всучила — я в ней как в кастрюле хожу, вся мокрая.
Наталья фыркнула, поправила фартук, глянула на часы — до приезда гостей оставалось часа три, а грядки с клубникой всё ещё стояли непрополотыми, теплица не проветрена, стол не накрыт.
— Ладно. — Она подняла шляпу, отряхнула. — Поноси пока. Но на люди в ней не выходи, поняла? Спрячься за домом, если полоть будешь, когда гости приедут.
— Спрятаться на своей же земле? — Валентина Егоровна усмехнулась, но как-то невесело, взяла шляпу из рук дочери, покрутила в руках. — Скажи уж прямо: стыдишься меня.
— Не тебя, а шляпы этой драной!
— Шляпа — это я и есть, доченька. Тридцать лет вместе с ней на этой земле. Мужа схоронила в ней — то есть, ну, не в ней, а она на мне была, когда я его… — Валентина Егоровна осеклась, отвернулась к теплице. — Ладно, не о том сейчас.
Наталья замерла. Она хотела сказать что-то резкое ещё, но вдруг увидела, как мать стоит спиной, плечи опущены, а руки продолжают вертеть шляпу, будто это последняя ниточка, за которую можно держаться.
— Мам…
— Иди, иди, у тебя гости. Я потихоньку в теплице побуду, никому на глаза не покажусь.
Наталья открыла рот, чтобы возразить, но тут во двор въехала машина — не Игоря, чужая, серебристая иномарка, и из неё вышла женщина в белом костюме, с папкой под мышкой, огляделась по сторонам с таким лицом, будто попала не на дачу, а на помойку.
— Здравствуйте! Я от риэлторского агентства, по поводу вашего объявления о продаже соседнего участка… хотя погодите, — женщина сверилась с бумагой, — у меня тут вообще-то адрес другой записан. Хотя нет, всё верно. Валентина Егоровна?
Валентина Егоровна выронила шляпу.
— Какое объявление? — тихо переспросила она. — Я ничего не продавала.
Женщина в белом растерянно перевела взгляд с матери на дочь, и Наталья почувствовала, как у неё внутри что-то оборвалось — как будто она уже знает, что услышит дальше, и знает, что после этого дачный разговор о старой шляпе покажется сущей мелочью.
Женщина в белом костюме поправила папку, будто прикрываясь ею.
— Простите, может, я что-то перепутала. Мне муж ваш дал этот адрес… то есть, простите, — она заглянула в бумагу ещё раз, — тут написано: Кирьянов Игорь Дмитриевич.
— Это мой муж, — выдавила Наталья. — Зять Валентины Егоровны.
Повисла тишина, которую нарушал только скрип старой калитки — соседский кот протиснулся во двор и уселся на солнцепёке, будто ждал развлечения.
— Значит, я не ошиблась адресом, — женщина неловко улыбнулась. — Игорь Дмитриевич обращался к нам насчёт продажи этого участка. Просил оценку сделать, пока хозяйка… простите, пока вы, — она посмотрела на Валентину Егоровну, — в отъезде будете. У вас же вроде поездка к сестре планировалась?
Валентина Егоровна медленно опустилась на скамейку возле теплицы. Подняла с земли шляпу, прижала к коленям, будто искала в ней опору.
— Никуда я не планировала. Это участок мой, отцовский ещё, я его в наследство получила. Кто вам сказал, что это на продажу?
— Мам, подожди, — Наталья схватила женщину за локоть, отвела в сторону, зашептала: — Тут явно недоразумение, извините, мы разберёмся, вы езжайте, я сама с мужем поговорю.
— Как хотите, — женщина пожала плечами, протянула визитку. — Но учтите, документы уже готовились, доверенность у нотариуса заверена, там подпись стоит…
— Чья подпись?! — не выдержала Валентина Егоровна.
Женщина замялась, взглянула на бумагу, потом на хозяйку дачи с явным сочувствием.
— Ваша, Валентина Егоровна. По крайней мере, так значится в документе.
Игорь молчал, переступая с ноги на ногу возле рассыпанных пакетов — из одного выкатилось яблоко, покатилось по дорожке и остановилось у ног Валентины Егоровны, будто тоже ждало ответа.
— Наташа, ты сейчас серьёзно на мою сторону не встанешь?
— А ты на чью сторону встал, когда бумаги у нотариуса подсовывал моей матери?! — голос у Натальи сорвался, зазвенел на весь двор, так что кот, дремавший на солнце, вскочил и юркнул в кусты малины.
— Да не подсовывал я ничего! Валентина Егоровна сама подписала пачку бумаг, я просто… помог оформить заодно.
— Заодно? — Валентина Егоровна шагнула к нему, и старая шляпа выпала у неё из рук, покатилась по земле, как то яблоко. — Заодно с завещанием — доверенность на продажу земли моего покойного мужа? Ты хоть понимаешь, что ты сделал?
— Я понимаю, что эта дача — обуза! — вдруг вырвалось у Игоря, и вот тут он, кажется, сам испугался собственных слов. — Полгода стоит заброшенная, мы туда раз в месяц выбираемся, тёща здесь одна безвылазно торчит, урожай гниёт, теплица разваливается — да продать её, купить что-то путное, квартиру бы Наташе на её имя переписали, всем было бы легче!
— Легче?! — Наталья задохнулась. — Ты мою мать хотел без крыши оставить и мне же ещё сказать, что легче?!
— Никто её не оставлял без крыши! Переехала бы к нам, в городскую квартиру, комнату бы ей отдельную…
— Я не переезжаю никуда, — отрезала Валентина Егоровна, и в голосе её впервые за весь разговор не было дрожи — только твёрдость, какая бывает у людей, которым больше нечего терять. — Это дом моего мужа. Здесь его руки, его яблони, его… — она замолчала, посмотрела на упавшую шляпу в пыли. — Здесь всё, что от него осталось.
Наталья подняла шляпу, отряхнула от земли, протянула матери. Руки у неё дрожали.
— Мам, я поеду завтра к нотариусу. Узнаю, что там подписано, отзову доверенность, если она реальная. Обещаю.
— А я? — тихо спросил Игорь. — Меня вообще спрашивать не будете?
— А тебя, — Валентина Егоровна взяла шляпу из рук дочери, надела на голову, как надевала последние тридцать лет, — тебя, Игорёк, я вообще видеть сейчас не хочу. Иди в дом, гостей своих встречай. Я на грядки пойду. Хоть в этой шляпе, хоть без неё — но на своей земле.
Она развернулась и медленно пошла к теплице, оставляя за собой в пыльном воздухе двора тяжёлое, звенящее молчание.
Гости так и не приехали — Игорь, красный от стыда, обзвонил коллег, отменил встречу, соврав про прорванную трубу. Наталья весь вечер просидела на веранде одна, глядя, как мать методично, будто ничего не случилось, полет клубничные грядки в старой соломенной шляпе, низко надвинутой на глаза.
Утром они поехали к нотариусу вдвоём — Наталья и Валентина Егоровна, без Игоря. Оказалось: доверенность настоящая, подпись стояла — только не под тем документом, что мать думала подписывать. Нотариус, пожилая женщина в очках, сама смутилась, вспомнив тот день:
— Ваш зять торопил очень, говорил, вы спешите, плохо себя чувствуете, я и не вчиталась толком, что вы подписываете, простите великодушно…
Доверенность отозвали в тот же день. Домой возвращались молча, и только на въезде во двор Валентина Егоровна вдруг заговорила:
— Знаешь, Наташа, я ведь тоже виновата. Подмахнула, не читая. Доверилась.
— Мам, ты ни при чём. Это Игорь…
— Да я не о доверенности. Я о том, что дала слабину. А слабину давать нельзя, если земля отцовская на кону.
Через неделю Игорь съехал — сам, никто его не гнал, просто однажды утром собрал вещи и сказал, что поживёт пока у брата, подумает. Наталья не плакала — удивительно, но не плакала, только пошла к матери на дачу, взяла тяпку, встала рядом на грядке.
— Дай мне тоже шляпу поносить, — сказала она вдруг. — А то напекёт голову.
Валентина Егоровна усмехнулась, сняла шляпу, протянула дочери.
— Она у меня одна, надо новую тебе купить.
— Не надо новую. — Наталья надела шляпу — великоватую, пахнущую соломой, землёй и чем-то далёким, отцовским. — Эту на двоих поносим. По очереди.
Они пропалывали грядку молча, передавая шляпу друг другу через каждые полчаса, а вечером, когда солнце село за старые яблони, повесили её на гвоздь у входа в дом — рядом с отцовскими граблями, чтобы была под рукой.
