В тот вечер я перебирала гречку. Не потому, что в ней был сор — крупа была чистая, дорогая, брала по акции в магазине правильного питания, — а потому, что руки сами искали, чем заняться. Так у меня всегда: если внутри неспокойно, я начинаю что-то делать. Перебирать, подшивать, тереть плиту содой до скрипа. Валентина, соседка, говорит, что у меня «руки нервные». Может, и так.
Оля позвонила в начале седьмого, когда за окном уже синело и во дворе загорелся один-единственный фонарь — второй перегорел ещё осенью, и никто его так и не поменял.
— Мам, ну ты как? — голос у неё был звонкий, но с той особой натянутостью, которую я чую даже по телефону. Мать чует. Это как радар: слов ещё нет, а тревога уже пошла.
— Да нормально я, Оль. Гречку вот перебираю.
— Опять перебираешь, — она усмехнулась. — Мам, ну зачем, там же чисто всё.
— Так руки просят.
Она помолчала. И в этой паузе я услышала, как она собирается с духом. Знаете, есть такое молчание — короткое, но плотное, будто человек набирает воздух перед тем, как прыгнуть.
— Мам, я в субботу приеду. С утра, на первой электричке.
— Ой, да что ж ты так рано-то, — обрадовалась я и тут же начала перебирать в голове: холодец надо поставить, пирог с капустой она любит, простыни на кровати в маленькой комнате поменять. — Приезжай, конечно! Серёжа-то с тобой?
— Нет. Серёжа дома останется.
— А чего один?
— Работы много у него.
И вот тут снова эта пауза. И она сказала — тихо, будто выдохнула:
— Мам, я не одна приеду.
Я сначала не поняла. Ну как не одна. Раз Серёжи нет, а она не одна — значит, кто? Подружка? Так у Оли подружек-то и не было толком, она с детства нелюдимая, вся в себе.
— А с кем? — спросила я.
— Я на месте объясню. Ты только… ты не сердись заранее, ладно? Обещаешь?
— Оля. — Я отставила миску с гречкой. — Ты меня пугаешь. Что случилось?
— Ничего не случилось, мам. Всё хорошо. Просто… ты, главное, дверь открой и не захлопывай сразу. Хорошо?
— Да что ты выдумываешь, куда я захлопну.
— Обещай.
— Обещаю, — сказала я, а сердце уже стучало не туда.
Мы попрощались. Я положила трубку — я до сих пор говорю «положила трубку», хотя телефон давно кнопочный, лежит на зарядке, — и осталась стоять посреди кухни. Гречка передо мной. Синий вечер за окном. И вот это её «не сердись заранее».
За что я должна сердиться? Кого она может привезти, чтобы я сердилась?
Первым делом я подумала — мужик. Что развелась с Серёжей и нашла кого-то, а мне боится сказать. У меня внутри всё оборвалось: Серёжа хороший, тихий, руки золотые, ремонт мне сам делал, батарею вон в ванной поменял. Как же они разошлись-то? И почему я ничего не знаю?
Потом подумала — ребёнок. Что беременная, а мне не говорила. Но нет, это же радость, за такое не «не сердись».
Всю ночь я почти не спала. Крутила и так, и эдак. И знаете что? Ни разу, ни единого раза за ту ночь я не подумала на того, кто в итоге стоял у меня на пороге. Голову даю на отсечение — не подумала. Потому что этого человека я вычеркнула так давно и так намертво, что он даже в кошмары ко мне больше не ходил.
*
В субботу я встала в пять. Наварила холодец ещё с вечера, он застыл на балконе — на улице подмораживало, холодильник у меня маленький, кастрюля не влезает, так я по старинке, на балкон. Пирог поставила в шесть. Пока он пёкся, я протёрла всё, что можно протереть, помыла и без того чистый пол, переставила фотографии на серванте так, чтобы Олина школьная была на видном месте. Не знаю, зачем. Руки нервные.
К девяти всё было готово. Стол я не накрывала — рано, электричка приходит в десять, потом ещё от станции идти минут пятнадцать. Но чашки достала. Хорошие, с синими цветами, свадебный сервиз. Мой свадебный, между прочим. Двадцать восемь лет ему, а как новый — я из него, считай, и не пила ни разу.
Без десяти десять я стала у окна.
Их я увидела издалека. Оля в своём сером пальто, в шапке с помпоном — большая уже, двадцать восемь, а шапку всё носит детскую, я ей вязала. И рядом — мужчина. Высокий. Идёт медленно, тяжело, чуть приволакивая ногу, и опирается — не на палку, а вроде как на Олину руку. Она его придерживает.
«Старый, — подумала я. — Кого это она мне старика ведёт? Свёкра, что ли? Отца Серёжиного?»
Я даже фартук сняла, к зеркалу метнулась, волосы поправила. Свёкор всё-таки, надо прилично.
Звонок в дверь. Я выдохнула, улыбнулась заранее — так, чтобы улыбка была уже на лице, когда открою, — и открыла.
И улыбка сползла.
Потому что на пороге, за спиной у моей дочери, стоял Виктор.
Мой Виктор. Витя. Тот, который ушёл из этого самого подъезда двадцать четыре года назад, в феврале, в такой же вот стылый месяц, и не обернулся. Тот, чью фотографию я тогда порезала ножницами на мелкие квадратики над мусорным ведром. Тот, кого Оля не помнит — ей четыре было.
Только это был не тот Виктор. Тот был чёрный, кудрявый, крепкий, с наглыми весёлыми глазами. А этот — седой, худой, кожа жёлтая, щёки провалились. Старик. Но глаза — глаза те же. Я по глазам и поняла. По глазам и по тому, как он чуть склонил голову набок — он всегда так делал, когда не знал, что сказать.
— Здравствуй, Тома, — сказал он.
Голос сел, охрип, но это был его голос.
Я стояла и молчала. Обещание своё — «дверь не захлопывай» — я, наверное, потому и сдержала, что просто окаменела. Рука на косяке, и всё.
— Мам, — Оля шагнула вперёд, встала между нами, лицом ко мне. Глаза виноватые, но упрямые. — Мам, ты обещала.
*
Как они вошли, я почти не помню. Помню, что Оля разувалась, а он остался в ботинках — стоял в прихожей, не решаясь пройти, держась за стену. Помню, что я сказала: «Проходите» — чужим, деревянным голосом. И что повела их не на кухню, где было всё готово, а в комнату, будто это гости, которых надо посадить на диван и подать чай в парадных чашках.
Он сел на край дивана. Тяжело, с придыханием. Оля — рядом с ним. А я осталась стоять.
— Значит, вот кого ты привезла, — сказала я наконец. Не Оле даже, а куда-то в стену.
— Мам, сядь, пожалуйста.
— Я постою.
— Тома, — начал он.
— А ты помолчи пока, — сказала я. Резко. Он и замолчал.
Оля посмотрела на меня — я никогда не говорила при ней с чужими так. Она вообще меня резкой не знала. Я при ней всю жизнь была ровная, тихая, «мама-которая-всё-стерпит». А тут во мне будто что-то лопнуло.
— Оля. — Я старалась говорить спокойно, но голос дрожал. — Ты объясни мне. Как ты его нашла. Зачем. И почему я узнаю об этом, когда он уже сидит у меня на диване.
Дочь опустила голову. Потом подняла.
— Я нашла его через «Одноклассников», — сказала она. — Ещё летом. Написала. Он ответил. Мы… мы переписывались.
— Летом, — повторила я. — Полгода вы переписываетесь, а я узнаю сейчас.
— Я боялась тебе сказать.
— И правильно боялась.
— Мам…
— Что «мам»? — Тут я всё-таки повысила голос, и самой стало стыдно, но остановиться уже не могла. — Что «мам», Оля? Ты знаешь, кто это? Ты знаешь, что этот человек сделал? Он ушёл. Он бросил нас. Тебе было четыре года, ты болела, у тебя ветрянка была, вся зелёнкой измазанная, а он собрал чемодан и ушёл к другой. И ни копейки. Ни звонка. Ни открытки на Новый год. Двадцать четыре года, Оля. Я тебя одна поднимала. На двух работах. Санитаркой в ночь и уборщицей днём. А ты его через «Одноклассников»…
Голос сорвался. Я замолчала, чтобы не заплакать. Плакать перед ним я не собиралась.
В комнате стало очень тихо. Слышно было, как на кухне капает кран — тот самый, который я всё собираюсь починить.
— Всё правда, — сказал вдруг Виктор. Тихо. — Всё, что она говорит, Оля, — правда. Каждое слово. Я не буду оправдываться.
— А ты и не сможешь, — сказала я.
— Не смогу, — согласился он.
*
Я всё-таки села. Не рядом с ними — на стул у окна, отдельно. Так и сидели: они на диване, я на стуле, между нами полтора метра ковра и двадцать четыре года.
— Зачем пришёл? — спросила я.
Он помолчал. Потом посмотрел на Олю. Она кивнула ему — давай, мол.
— Я болен, Тома, — сказал он. — Серьёзно болен. Онкология. Четвёртая стадия. Мне врачи… ну, немного осталось. Месяцы. Может, до лета.
Я думала, что после всего, что он мне сделал, я такое известие приму как чужое. Как в новостях: где-то кто-то умер. Но нет. Что-то во мне дрогнуло. Не жалость даже — я не знаю, как это назвать. Просто человек, с которым я когда-то спала под одним одеялом, от которого рожала дочь, сидит и говорит, что скоро умрёт. И это оказалось не пустым звуком.
— Соболезную, — сказала я сухо. Потому что не знала, что ещё сказать.
— Не надо. — Он махнул рукой. — Я не за жалостью пришёл. Жалеть меня не за что, я жизнь прожил так, что… — он не договорил. — Я пришёл по делу, Тома. И по совести, если она у меня ещё есть.
— По делу, — усмехнулась я. — Ну конечно. По делу. Двадцать четыре года — и вдруг дело.
— Мам, — вмешалась Оля, — ты выслушай, пожалуйста. Это важно. Это касается тебя. И меня.
Я замолчала. Виктор собрался с силами — видно было, что говорить ему тяжело, он дышал с присвистом, — и начал:
— Ты помнишь эту квартиру, Тома? Как мы её брали?
— Помню, — сказала я. — Ещё бы не помнить.
Квартиру мы купили за два года до того, как он ушёл. Двухкомнатную, вот эту самую, в которой я до сих пор живу. Копили, занимали, я мебель по объявлениям брала, лишь бы дешевле. Оформили тогда на меня — Виктор сказал: «Пиши на себя, ты у нас хозяйка». Я и написала. Наивная была. Думала, это навсегда.
— Она куплена в браке, — сказал Виктор. — Понимаешь, что это значит?
— Что она моя, — сказала я. — Я в ней живу двадцать четыре года. Я за неё коммуналку плачу, я в ней ремонт делаю, я трубы меняю.
— Юридически это не совсем так, — сказал он, и я почувствовала, как во мне снова закипает. Вот оно. Вот зачем пришёл. За квартирой.
— Значит, всё-таки за квартирой, — сказала я и встала. — Умирать собрался, а под конец решил у нас крышу над головой отнять. Молодец, Витя. Как всегда.
— Мама! — Оля вскочила. — Ты не так поняла! Наоборот! Ты сядь, ради бога, сядь и дослушай!
Что-то в её голосе было такое, что я села.
*
Виктор перевёл дыхание. Руки у него подрагивали — то ли от болезни, то ли от волнения.
— Оля мне объяснила, что ты, наверное, так подумаешь, — сказал он. — Что я за твоим углом пришёл. Поэтому я тебе всё по порядку. Ты меня перебивай, если что непонятно, я сам в этом не сильно разбираюсь, мне юрист растолковывал.
Он говорил медленно, подбирая слова, будто повторял выученное.
— Квартира куплена в браке. По закону всё, что супруги купили, пока были женаты, — оно общее. Пополам. Неважно, на кого записано. Записано на тебя, а по закону половина — как бы моя. Понимаешь?
— Мы развелись, — сказала я. — Двадцать четыре года назад.
— Развелись. А квартиру не делили. Просто развелись — и всё. А раз не делили, то эта моя половина как висела, так и висит. Я, дурак, за все эти годы про неё ни разу не вспомнил, не претендовал, ничего. И ты, наверное, думала, что раз я ушёл, то и права все с собой унёс.
— Думала, — сказала я тихо.
— А это не так, Тома. Права так не уходят. Они за человеком тянутся, пока он их сам не отдаст или пока их через суд не поделят. — Он закашлялся, Оля подала ему воды, он отпил. — И вот теперь я умираю. И если я умру просто так, ничего не сделав, то моя половина этой квартиры войдёт в наследство. А наследство моё — знаешь, кто получит?
Я молчала.
— У меня жена есть, — сказал он, и я заметила, как он при этом слове опустил глаза. — Вторая. Люда. И сын от неё, взрослый уже. Так вот, когда я умру, Люда и сын будут иметь право на моё наследство. А в наследство войдёт и половина вот этой квартиры. Твоей квартиры. Ты понимаешь, что это значит?
Я начала понимать. И у меня похолодели руки.
— Это значит, — сказал он, — что после моей смерти к тебе могут прийти чужие люди. Моя вдова и мой сын, которых ты в глаза не видела. И сказать: половина этой квартиры — наша. Отдавайте долю или продавайте квартиру и делитесь. И они будут в своём праве, Тома. По закону — в своём праве.
*
Я сидела и смотрела на него. И в голове у меня всё встало на свои места — но не так, как я боялась. Совсем не так.
— То есть, — медленно проговорила я, — ты пришёл не забрать. Ты пришёл… отдать?
— Я пришёл сделать так, чтобы к вам никто никогда не пришёл, — сказал Виктор. — Пока я жив, я могу свою половину оформить как захочу. Могу отказаться от неё. Могу подарить. Юрист сказал, самое чистое — оформить дарственную. Договор дарения. Я дарю свою половину… — он посмотрел на Олю, — Оле. Дочери. И тогда квартира вся ваша. Твоя и её. И никакая Люда, никакой сын — никто уже не сунется. Потому что подаренное в наследство не входит. Я при жизни всё отдам — и всё, вопрос закрыт.
— А почему Оле, а не мне? — спросила я. Не из жадности — просто чтобы понять.
— Так чище, — сказал он. — Юрист объяснил. Если я тебе дарю, бывшей жене, — это тоже можно, но там могут потом придраться, мол, вернул супружеское, странная сделка, оспорить. А отец дочери дарит — это самое обычное дело, к такому вопросов нет. Оле подарю её половину, а твоя половина как была твоя, так и остаётся. И квартира целиком в вашей семье. Вы вдвоём — хозяйки. А меня как будто и не было.
Последние слова он сказал совсем тихо.
Я долго молчала. Холодец на балконе застыл. Пирог остывал на кухне. А я сидела и не знала, что чувствовать. Двадцать четыре года я ненавидела этого человека — ровно, спокойно, как ненавидят зубную боль, которая утихла, но помнится. А он взял и приехал умирать, и первое, что сделал, — приехал не прощения просить, не в грудь себя бить, а тихо, по-деловому, прикрыть нам спину. Чтобы после его смерти к нам не пришла беда, о которой я даже не подозревала.
— Я не знала, — сказала я. — Что половина твоя. Двадцать четыре года не знала.
— Многие не знают, — сказал он. — Люди думают: на кого записано, того и квартира. А закон думает иначе. Хорошо, что вовремя. Опоздай я на год — и было бы поздно. Тогда бы вы уже с моими наследниками судились.
— Погоди, — сказала я. Мне надо было понять до конца, а то в голове всё путалось. — Ты вот говоришь — половина твоя. А чего ж ты за двадцать четыре года ни разу не пришёл её требовать? Мог же?
— Мог, — сказал он. — Ещё как мог. Пришёл бы в суд, сказал: делите. И половину бы отсудил. Или деньгами, или так бы и вписался ко мне вторым хозяином. Вот было бы весело — я, Люда, и ты в одной квартире.
— Не приведи господь.
— Не пришёл, потому что совесть всё-таки была, — сказал он тихо. — Не полностью пропил, оказывается. Знал, что вам с Олей жить негде больше. А себе я тогда через Люду угол нашёл. Так и оставил как есть. Только «оставил как есть» — это ж не насовсем. Это просто отложил. Юрист мне и объяснил: пока не поделено — оно висит. А как я помру — оно с полки-то и свалится. Прямо вам на голову.
— А сроки? — спросила я. — Я слышала, есть какой-то срок. Три года вроде. Мол, после развода три года — и всё, уже ничего не поделишь.
Виктор слабо усмехнулся:
— И я так думал. И вот тут самая закавыка, Тома. Три года — они не от развода считаются. Юрист прямо так сказал: люди на этом и горят. Три года считаются не с того дня, как штамп в паспорте поставили, а с того, как один из бывших узнал, что его прижали. Что его долей распорядились без него. Вот пока я тихо сижу и не лезу — срок мой и не идёт. А как ты, скажем, надумаешь квартиру продать — вот тут я и узнаю, что меня обошли, и с этого дня три года мне тикать начнут. Понимаешь? Оно всё как мина. Лежит себе тихо, пока не наступишь.
Я слушала и холодела. Я же и правда думала — продать. Разменять на поменьше, а разницу Оле на ипотеку. Прошлым летом всерьёз с Валентиной обсуждали. И если бы я тогда продала…
— То есть, если бы я продала квартиру, — медленно сказала я, — а потом ты бы узнал…
— То я, живой или мёртвый — точнее, наследники мои, — имели бы полное право сказать: половину денег гони. И ты бы гнала. Или сделку бы вообще развернули назад. Хорош был бы подарочек тому, кто у тебя квартиру купил.
— Господи, — сказала я. — А я ведь чуть не продала.
— Вот потому я и приехал, — сказал Виктор. — Пока не поздно. Пока я живой и могу подписать. Мёртвый-то я уже ничего не подпишу, за меня закон подпишет, а закон — он не про совесть, он про доли.
*
Оля всё это время сидела молча, смотрела то на него, то на меня. И вдруг заговорила — и голос у неё дрожал:
— Мам, я потому и молчала. Я боялась, что ты не станешь слушать. Что ты его на порог не пустишь. А это же… это же для тебя всё. Для нас. Я, когда с ним переписываться начала, я сначала просто… ну, любопытно было. Отец же. Я его совсем не помню. У всех отцы, а у меня — прочерк. Я хотела просто увидеть, какой он. А потом он написал, что болеет. И про квартиру рассказал — что он всё думает, как бы тебя обезопасить. Что это его, может, последнее нормальное дело в жизни. И я поняла, что должна вас свести. Хоть один раз.
— Ты меня не спросила, — сказала я. Но уже без злости. Устало.
— Если бы спросила, ты бы сказала «нет».
— Сказала бы.
— Вот. — Она развела руками. — Поэтому и не спросила. Прости.
Я посмотрела на неё — на мою девочку, которая всю жизнь была тихая, в себе, слова лишнего не скажет, а тут вон что провернула. За спиной у меня нашла отца, полгода с ним переписывалась, привезла его через полстраны — он же, оказывается, в другом городе живёт, она за ним на такси со станции ехала. И всё это — чтобы меня же и защитить.
— Ты вся в меня, — сказала я. — Молчишь-молчишь, а потом делаешь по-своему.
Оля слабо улыбнулась.
*
— А сын твой знает? — спросила я у Виктора. — Что ты половину даришь? Он же, получается, наследства лишается.
— Не знает, — сказал Виктор. — И Люда не знает. Я им не скажу. Это моё право — при жизни своим имуществом распоряжаться как хочу. Хоть подарить, хоть в речку выбросить. Никого спрашивать не обязан. А узнают — так когда меня уже не будет. Пусть.
— Обидятся.
— Пусть обижаются, — сказал он и вдруг посмотрел на меня прямо. — Я, Тома, за свою жизнь одну дочь бросил. Оля тогда без меня росла. Так пусть хоть теперь у неё будет что-то от отца. Крыша над головой — это ж не пустяк. А тому, второму, я и так всё дал. И детство, и институт, и на свадьбу. Всё дал, что этой недодал. Так что тут я даже не разрываюсь. Тут всё честно.
Я слушала его и ловила себя на странном. Я не могла его простить — за то, что ушёл, за те годы, за ветрянку, за две работы, за все Новые годы, когда Оля спрашивала: «А папа придёт?» — а я врала, что папа в командировке. Это простить нельзя, и я не собиралась. Но вот сидит человек, которому осталось до лета, и он делает единственное, что ещё может сделать хорошего. И отказать ему в этом — значило бы наказать не его, а себя и Олю.
— Хорошо, — сказала я. — Оформляй.
Виктор выдохнул — так, будто держал этот выдох все двадцать четыре года.
*
Мы всё-таки сели за стол. На кухне. Я подала холодец, разрезала пирог. Достала те самые чашки с синими цветами — свадебный сервиз, из которого я не пила ни разу. Сама не знаю, почему их достала. Может, потому что подумала: раньше не из чего было, так хоть теперь.
Виктор ел мало — ему нельзя было почти ничего, он извинялся, отламывал по кусочку. Но холодец похвалил. Сказал, что я всегда варила лучший холодец на весь дом, что соседи в очередь стояли попробовать. Я и забыла про это. А он помнил.
— С хреном? — спросил он.
— С горчицей, — сказала я. — Хрен ты не любил.
— Я всё любил, — сказал он. — Это я потом разлюбил. Всё разом.
Он помолчал, отломил ещё кусочек, но есть не стал — так и держал в руке.
— Тома, а помнишь, — сказал он, — как мы эту квартиру первый раз смотрели? Зимой. Батареи не топили, холодина. Ты в пальто ходила по комнатам и говорила: «Витя, тут же окна на восток, тут утром солнце будет».
— Помню, — сказала я. И правда вспомнила — как вчера. — А ты сказал: бери, раз солнце.
— И солнце тут есть?
— Есть, — сказала я. — Каждое утро. Прямо на этот стол падает.
Он кивнул. И ничего не ответил. Только смотрел на стол, будто хотел это солнце застать, да время было вечернее, и за окном давно синело.
— Оля тут выросла, — сказала я, сама не знаю зачем. — Вон в той комнате. Уроки за этим столом делала.
— Хорошая квартира, — сказал он. — Правильно, что мы её взяли. Хоть что-то я в жизни сделал правильно.
Мы говорили о простом. Про Олину работу — она бухгалтером, как я когда-то мечтала для себя, да не сложилось. Про то, что зимы теперь не те, снега мало. Про соседей, которых он ещё помнил, — половины уже нет на свете. Про кран, который капает, — он вызвался посмотреть, но куда ему, он ложку-то еле держал. Про юриста, к которому надо в понедельник, оформить дарственную у нотариуса — Виктор уже созвонился, всё узнал, документы на квартиру я обещала найти.
Ни разу мы не говорили о том, о чём стоило бы. Ни он не сказал «прости», ни я не сказала «прощаю». Так и не сказали. Может, оно и не нужно было словами. А может, просто не было в нас на это сил — ни у него, ни у меня.
*
Уезжали они в тот же день, вечерней электричкой. Оля сопровождала его назад, в его город, — сказала, устроит там всё, вернётся ко мне через неделю. Я собрала им в дорогу пирог, остатки холодца в баночке, велела в поезде не студиться.
В прихожей, уже одетый, Виктор задержался. Оля вышла на площадку, вызывала лифт. Мы остались вдвоём на минуту.
— Тома, — сказал он. — Я знаю, что ты меня не простила. И не надо. Я не за этим.
— Не за этим, — согласилась я.
— Я одного прошу. Когда меня не станет — а это скоро, — ты Оле не мешай ко мне на могилу приходить. Если захочет. Она девочка хорошая. Она заслужила иметь отца. Пусть хоть мёртвого. Ладно?
Я хотела сказать что-то жёсткое. По привычке. А сказала:
— Ладно, Витя.
Он кивнул. Постоял ещё секунду, будто хотел что-то добавить. Не добавил. Повернулся, вышел. Я слышала, как звякнул лифт, как хлопнула дверца, как поехало вниз.
Я закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной.
На кухне капал кран. На балконе стыла пустая кастрюля из-под холодца. На серванте стояла Олина школьная фотография — я её утром переставила на видное место, сама не зная зачем.
Я подошла к окну. Двор, один фонарь, второй перегоревший. И две фигуры, идущие к остановке: моя дочь и её отец, которого я вычеркнула двадцать четыре года назад, а сегодня впустила обратно — на один день, на один холодец, на одну дарственную.
Он шёл, приволакивая ногу, опираясь на её руку. А она его придерживала. Так же, как утром. Только теперь я знала, кто это.
*
В понедельник мы поедем к нотариусу. Оля возьмёт отгул, приедет, мы вместе найдём документы — я знаю, они в синей папке, в шкафу, за постельным бельём. Виктор подарит своей дочери половину квартиры, о которой я двадцать четыре года не подозревала, что она наполовину чужая. И квартира станет вся наша. И к нам уже никто никогда не придёт.
А что до всего остального — я пока не знаю. Не знаю, поеду ли я к нему, когда позовёт. Не знаю, буду ли сидеть у постели, если попросит Оля. Не знаю, приду ли на похороны — я, бывшая жена, которую он бросил с ребёнком и зелёнкой.
Но одно я поняла в тот вечер, стоя у окна.
Люди уходят по-разному. Кто-то уходит, хлопнув дверью, и не оборачивается двадцать четыре года. А кто-то возвращается — за неделю до конца, худой и жёлтый, — чтобы тихо, по-деловому, без лишних слов прикрыть тебе спину. И это один и тот же человек.
И как с этим быть — я до сих пор не знаю.
Кран капал. Я пошла на кухню, взяла разводной ключ. Двадцать четыре года собиралась его починить.
Может, хоть сегодня.
