Аня обновляла страницу личного кабинета уже, наверное, в сотый раз за утро. Уведомлений не было. Как и многие, кто торговал на маркетплейсе, она потеряла на сгоревшем складе почти весь товар и теперь ловила каждое слово в общем чате – там писали, что Wildberries начал выплачивать компенсации. Кому-то уже пришли деньги, но ей пока нет, хотя в чате поддержки успокаивали и обещали, что скоро всё будет.
Телефон завибрировал, и сердце подпрыгнуло. Но это была мама.
– Анечка, как у тебя дела?
– Хорошо, мам.
– А как магазин? Я слышала, у многих товар пропал.
– Да нормально всё. Обещали компенсацию, я справлюсь.
– Ладно. – Мама помолчала. – Ты бы приехала как-нибудь, мне шторы надо постирать.
– Приеду, мам.
Она положила трубку и посидела, глядя в окно. Перед мамой было неудобно. Та всю жизнь помогала: сначала оплачивала учёбу, потом помогла с квартирой, потом дала денег на бизнес. И вот – снова просить? В сорок лет? Нет уж.
«Вся в отца пошла, – любила повторять мама. – Ему на месте не сиделось, и тебе не сидится».
Это была правда: после вуза Аня вышла замуж и не успела поработать по специальности. Пока была в декрете, уже попробовала себя в изготовлении сережек из пластика и совместную закупку попробовала организовать. Дальше – больше. То загорится и афрокосы начнет плести, то социальные сети вести, то перепродавать винтажные сумочки. Сколько курсов разных проходила, не счесть! Однажды – три года назад – наконец получилось по-настоящему: картины из сухих цветов, залитые эпоксидной смолой. Аня быстро вышла на маркетплейсы, и заказов оказалось столько, что пришлось взять в аренду помещение для работы и нанять двух помощниц. Тогда и жизнь казалась налаженной: дочь почти взрослая, дело идёт, с мужем – тишь да гладь. Ни ссор, ни скандалов.
Тишь и гладь стали понятны позже, когда муж собрал вещи.
– Я же подождал, пока Оксана вырастет, – сказал он тогда, будто ждал за это благодарности. – Три года терпел.
Три года у него была другая женщина. А Аня ничего не замечала – была занята своими цветами и смолой.
– Алименты я тебе не должен, дочь взрослая, – добавил он на прощание. – У меня теперь новая жизнь.
Как будто в восемнадцать человек перестаёт есть и носить одежду. Оксана не прошла на бюджет, и учёбу пришлось оплачивать.
– Мам, я найду подработку! – обещала дочь. – И на бюджет переведусь, честно. Но я хочу именно врачом. Не медсестрой – врачом, понимаешь?
Аня понимала. И платила – за дочь, за кредит, за аренду, за зарплату девочкам. Держалась из последних сил. А потом сгорел склад, и руки опустились.
Она снова открыла чат.
@Zhanna_Strezhen99: «Мне пришла компенсация! Девочки, спасибо вам всем, я бы без вас с ума сошла».
@Katerina_ToysWB: «Поздравляю! Я же говорила – не бросят. Проблемы бывают, но всё решается».
@OlyaKnit3005: «И мне пришла. Правда, не всё, дай бог половину. Но жить можно. Я очень благодарна им, что нас не бросили».
@AnnaArt07: «А мне пока нет…»
@Zhanna_Strezhen99: «Придёт! Не переживай».
Аня закрыла чат. Сидеть и обновлять страницу было невыносимо. Она решила съездить к маме – хотя бы шторы снять.
Всю дорогу в машине бубнил подкаст про «мышление предпринимателя», но мысли крутились по одному кругу: аренда через неделю, зарплата через две, денег нет. Она сжимала руль и повторяла про себя, что всё наладится. Слова были правильные, но пустые.
Мама встретила её на пороге – в цветастом платье, всё такая же энергичная. Пахло выпечкой, и у Ани вдруг защипало в глазах от этого запаха детства, когда любая беда лечилась маминым поцелуем в макушку.
– Раздевайся, мой руки – и за стол, – скомандовала мама. – Шторы подождут. Сначала чай.
На кухне мама рассказывала про соседей, про кота, который опять стащил со стола котлету, про то, что огурцы в этом году уродились на славу. Аня кивала, улыбалась. Потом мама вдруг замолчала и посмотрела на неё в упор.
– Аня. Ну-ка глянь на меня.
Аня подняла глаза и тут же отвела.
– Я же вижу, что что-то стряслось. Хватит держать в себе. Рассказывай.
И Аня не выдержала. Всё, что копилось месяцами, полилось разом: развод, учёба дочери, кредиты, склад, страх, что вот-вот всё рухнет. Что чувствует себя неудачницей. Что в сорок стыдно начинать заново. Что устала быть сильной и не знает, как посмотреть в глаза дочери.
Мама слушала молча, гладила её по руке. А когда Аня выговорилась и затихла, встала, налила свежего чаю и села обратно.
– Я тебе не всё про отца рассказывала, – начала она тихо. – Когда ему было тридцать, у него был свой автосервис. Маленький, но дело шло. А потом пришли люди и сказали: отдавай по-хорошему. Девяностые, Аня, законы тогда были другие. Он не отдал. Тогда мастерскую подожгли. Всё сгорело дотла. Мы остались ни с чем, ты совсем крохой была, не помнишь.
Аня замерла. Про трудности она слышала. Но чтобы так…
– Он пошёл в таксисты, – продолжала мама. – Копил по рублю, открыл шиномонтаж. И всё повторилось. Другие пришли, сказали: наша территория. И опять отобрали. Я думала – сломается. А он посидел на этой самой кухне, помолчал, а потом говорит: «Ничего, Валь. Прорвёмся». И ведь прорвался – открыл потом магазин запчастей, уже в двухтысячных. Как птица Феникс восставал из пепла каждый раз.
Мама взяла её за руку.
– Он всё повторял: главное – не сидеть сложа руки. Стоишь на месте – тогда и конец. А пока шевелишься, ничего не потеряно. Ты вся в него, Анечка. У него тоже не с первого раза получалось. Посмотри, сколько ты уже прошла.
Она встала, порылась в шкафчике и достала конверт.
– Вот, возьми. Немного, но девочкам на зарплату хватит.
Аня замотала головой:
– Нет, мам. Спасибо, но не возьму. Я должна сама. Иначе перестану себя уважать. Ты и так столько для меня сделала…
Мама поджала губы, хотела возразить – и вдруг замерла, прищурившись. Очки, как всегда, куда-то запропастились.
– А ну, постой. Картины-то у тебя остались? Ну, которые со смолой?
– Ну, часть осталась. Со склада же не всё сгорело, что-то дома лежит.
– Так неси сюда телефон, – оживилась мама, и глаза у неё загорелись. – У нас в клубе «Активное долголетие» знаешь сколько женщин? И все интерьеры себе обновляют, у кого дача, у кого квартира. Я разошлю фотографии. И Верочке из бухгалтерии покажу, и соседкам. Купят, я тебе точно говорю.
Аня хотела было по привычке отказаться – где-то внутри всё ещё зудело: не смей никого напрягать. Но осеклась. Это же другое. Это не милостыня. Это её работа. Её цветы, её руки.
– А вот на это, – медленно проговорила она, – я, пожалуй, согласна.
Мама уже надела найденные на подоконнике очки и, шевеля губами, разглядывала на экране первую фотографию – панно с васильками в прозрачной смоле.
– Красота-то какая, – пробормотала она. – И это моя дочь делает. Слышишь? Моя.
Они допили чай и пошли снимать шторы. Работа спорилась – Аня подавала кольца, мама придерживала стремянку, и обе почему-то смеялись над тем, как кот испуганно шарахнулся от рухнувшего карниза.
Когда она села в машину, на телефон пришло уведомление о зачислении компенсации. Аня улыбнулась и убрала телефон в карман. Теперь хватит и на аренду, и на зарплату, и она поймала себя на том, что уже прикидывает: если продать остатки, можно докупить материалов и залить новую партию. Руки чесались взяться за работу.
«Прорвёмся, Валь», – вспомнила она отцовские слова, которых даже не слышала, и завела машину.
