Посреди августовской ночи Кондратьев проснулся от тоски. Тоска голубоватым светом струилась в окна, шелестела монотонной мелодией вытекающего из болота ручейка. Не одеваясь, Кондратьев закурил и подумал об Ольге. Истек уже месяц, как он отвез жену к ее родителям в Питер, и с тех пор они не подали друг другу ни весточки.
Где-то за печкой заскрипел незнамо откуда взявшийся сверчок. «Эх, Ольга Ивановна, Ольга Ивановна. Что же мы сотворили? И как теперь рассказать об этом Андрею?» – думал Виктор под грустный аккомпанемент.
Собственно, все и началось, когда сын поступил в «Дзержинку». Именно после этого события, казалось, без всякой причины, нарушился мир и уют в семье Кондратьевых. Впрочем, слухи о том, что у Ольги завязался роман с вице-адмиралом Федоровым, гуляли по гарнизону и раньше. Просто Кондратьев не придавал им значения: говорят – и пусть говорят. Мало ли, что и о ком у нас говорят…
В Питере, при расставании, он попытался, было, объясниться, как бы вернуть прошлое. Увы…
– У твоей версии, Витя, есть основания, – согласилась жена.
То, каким тоном это было сказано, не оставляло повода для сомнений.
…Кондратьев высмолил три сигареты подряд. Тоска не угасала, желанное ранее одиночество, казалось, пресытило душу, Кондратьеву захотелось вернуться в неуютный, но такой близкий Североморск. Хотя еще недавно так ведь тянуло его оттуда в родные края! Случалось, под водами Баренцева иль Северного посещали командира атомной субмарины каперанга Кондратьева совершенно неожиданные мечты. Вот прикатил он к маме в деревню Пазышино и бродит, расхристанный, босиком по росистой изумрудной траве. Иль косит до изнеможения на Андреевой Нивке сенцо на корову. А то удит окуней и ельцов в прозрчной Велесе.
Давненько уже мама, Екатерина Тимофеевна, упокоилась на Никольских Любутах. Андреева Нивка заболотилась, покрылась кочками, а домов целехоньких в Пазышине осталось всего два. Стариков Шнуровых – детишек им Бог не послал, уезжать не к кому. И родовой дом Кондратьевых. Не хилый еще дом, послевоенной постройки, с русской печью и двадцатью сотками огорода, который после смерти матери пустовал – плодоносили лишь несколько старых разлапистых яблонь. Ухаживать за землей было некому – Шнуровы едва успевали возделывать свой огородишко. И, слава Богу, что успевали. Картошку и овощи Кондратьев брал у них, тушенку, макароны, соль, сахар, масло, чай привозил с собой. А чтобы купить хлеб мотался в поселок лесорубов, за пять километров от Пазышина.
Зато рыбку удил под боком, в Велесе. Водилась пока рыбка, не всю еще поубивали электросачками прапоры из летной части.
Как и все местные, с детства обожал Кондратьев рыбалку, ночевки, костры. И ныне не изменял давней привычке. Если рыбачил на озере Круглом, уплывал на остров Сердечко километрах в пяти от берега. Там и ночевал в одиночестве, варя ушицу, покуривая у костра, в размышлениях о бренности бытия. Последний раз на озере он был неделю назад, клевало неважнецки – хуже, чем на Велесе.
…Влажный, тягучий туманец медленно таял над Андреевой Нивкой, когда, облачившись в штормовку, заколенники, прихватив удочку, банку с червями, садок, Кондратьев вновь отправился рыбачить. От Велесы навстречу ему поднимался с полными ведрами грузный, терзаемый астмой Шнуров.
– Какие новости, Андреич? – добродушно поинтересовался Кондратьев.
– Элцын пенсии поднять обящат, – прошамкал Шнуров беззубым ртом. – Но веры яму – никакой. Убил он у народа веру-то.
– Это точно, – согласился с ним Кондратьев. – Нет у народа теперь никакой веры. Ни старой, ни новой.
Кондратьев не возил с собой в отпуск ни телевизор, ни приемник. До чертиков надоели ему американские «ужасники», треп политиков, реклама прокладок и средств от перхоти, хихоньки-хахоньки эстрадников… От всего этого веяло неискренним, бестолковым, циничным, раздражающим. Какое уж тут американское кино и хохмаческое веселье, если зарплату и пенсии по году не выдают? Если самолеты падают, что ни день? Если перестали строить в России подлодки – некогда гордость флота, устрашение противнику. Одна отрада осталась – насладиться природой.
…Легко шагалось Кондратьеву в утренней свежести. Загадочная синеватая немота лилась из темного ельника. Остро тянуло запахом прибрежной осоки, утробной прелостью недалекого болота, где в июле вызревало немало морошки. Все окрест было знакомое, дорогое, хоть и минуло четверть века, как пустился он из Пазышина в далекое и сложное житейское плавание. Школа-интернат в Двинске, Ленинград, Дальний Восток, Север…
Тоска отошла. Подумалось Кондратьеву: словно бы и не уезжал он отсюда насовсем, а отправлялся лишь время от времени в командировку, чтобы возвратиться опять… Во-он там славно берет по осени на малька крупный окунь. Там, за крутым изгибом, – щучья заводь, где он едва не утонул в детстве. Напротив, на другом берегу, богатый на грузди и подосиновики чистый лесок. На опушке его стояла вросшая в землю с незапамятных, довоенных еще времен конная косилка.
…Виктор шел к устью впадающего в Велесу Черного ручья. В прошлом году, в августе, он взял там пару крупных язей. Место была примечательно еще и тем, что в старых колодах, оставшихся от былых мостков, уже много лет обитало змеиное семейство. Нередко в погожий день Кондратьев созерцал свернувшуюся кольцом на трухлявой деревине хозяйку выводка.
Опасаясь неожиданностей, он ни разу не пытался потревожить ее покой. Зачем играть с огнем? Тем более что несколько лет назад змея уже не пожелала ему уступить. Он ловил тогда плотву без сапог, с берега, и вдруг заметил торчащую из воды черную змеиную головку – она быстро перемещалась от противоположного берега в сторону Кондратьева. Когда змея показалась поблизости, он попробовал концом удилища изменить ее курс, но рептилией, видимо, руководил врожденный инстинкт, заставляющий ее плыть именно туда, где были ее дом, потомство. Она ощерила маленькую пасть с бледно-розовым язычком, яростно зашипела… Пришлось уступить ей, отойти, наблюдая со стороны, как гадюка изящным серпантином выползла на берег и, добравшись до заветных гнилушек, успокоилась где-то там.
«Вот и человек тянется в кровный угол, а ей разве заказано?» – подумал Кондратьев, надолго сохранив в себе и этот миг, и эту остро вонзившуюся ему в сознание мысль.
…К немалому его огорчению, возле ручья стояла оранжевого цвета палатка, и поэтому Кондратеьву пришлось избирать для ловли другое место. Не раздумывая, он двинулся по тропинке к Мишкиному омуту, где часа за три наполнил садок темно-зелеными горбачами.
Солнце рьяно полыхало за лесом, разгоняя остатки облаков и обещая погожий день, когда он возвращался обратно, вновь размышляя об Ольге, о том, что жизнь их нарушилась, видимо, невозвратимо. И это, наверное, естественно, когда вырастают дети. Андрей теперь уже никогда не вернется к родителям. Потому что впереди у него жизнь, к которой готовил его отец. Потому что море отпускает людей лишь с выходом их на пенсию, и то не всегда. А что впереди у Кондратьева, Ольги? Возможно, и получится у нее с Федоровым, возможно… Кондратьев сам видел, как легко танцевали они на балу в День Военно-Морского Флота, и как Ольга Ивановна была при этом взволнована. А вот ему как дальше жить?
– Мама-а! Мамочка-а!! – пронзительный крик вывел Кондратьева из оцепенения.
Издали он увидел: выметнувшись из палатки, к ручью, туда, где были некогда переходные мостки, стремительно побежала женщина. Упав на колени, она подхватила на руки ребенка.
– Мамочка-а-а!! – детский голосок полнился отчаянием.
Кондратьев понял: произошло нечто ужасное, неясно догадываясь, что могло там произойти. Женщина принесла девочку к палатке, уложила на траву. Когда он, оставив удочку и садок, добежал до них, она внимательно разглядывала ее ногу у еще дышащего жаром кострища.
– Настенька думала, что это уж, а это, судя по всему, змея… – скороговоркой залепетала женщина. – У нас на даче, в Подмосковье, живет уж, и она не испугалась… Дурочка моя несмышленая, – женщина импульсивно гладила девочку по светловолосой головке. – Что же нам теперь нам делать, а-а?
– У меня машина в деревне, до райбольницы километров тридцать, – предложил Кондратьев, отмечая про себя, что женщина красива. Было в ней что-то русалочье, от Виринеи в исполнении Чурсиной. И… кажется, он встречал ее ранее. Но где? Где?
– Я бо-о-юсь, мамочка-а, – зашлась в рыданиях девочка. – Я мо-огу-у уме-ре-ть, да-а, ма-амочка-а?
– Подождите, я скоро, – оглядев рану Насти, Кондратьев поднялся с колен и неожиданно заметил прислоненный к палатке импортный спиннинг.
– Это Сережин, – уловила женщина его взгляд. – Он уехал за билетами. Хотели приплыть по Велесе в Двинск, там сесть на поезд… Видите, бестолков получилось…
…До большака было километров шесть. Весь в глубоких, после обильных дождей, ухабах и лужах, проселок оказался для «жигуленка» сущим испытанием. Лишь спустя полчаса Кондратьев вырулил на большак. Здесь, у автобусной остановки, сиротливо стоял мужчина в джинсах и штормовке.
– Остановитесь, – попросила женщина.
Кондратьев, ударив по тормозам, свернул на обочину.
– Ира?! – удивился мужчина
– Змея укусила Настеньку, мы едем в больницу!
– Какая змея?
– Обыкновенная гадюка, – уточнил Кондратьев, сознавая, что надо спешить.
Лоб у девочки покрылся испариной, губы засинели, дышала она прерывисто – по всей видимости, от поднявшейся температуры.
– Слушай, ты, вероятно, все там бросила? – укорил женщину Сергей.
– Что все?
– Байдарку, палатку.
– Не до этого, сам понимаешь.
– В деревню отнесла бы, это денег стоит… Ценить надо… – продолжал ворчать Сергей, забираясь в машину.
Ирина промолчала, кусая обветренные губы, а Кондратьев сразу невзлюбил этого большеротого, с короткой стрижкой мужчину. Он вообще скептически относился к иным столичным типам, которые много из себя понимали, но, в сущности, оказывались мелкими, ничтожными мужичонками. Вот и этот мелочится. Байдарка, понимаешь ли, для него важней, чем жизнь ребенка! Не-ет, такого бы он и за что не держал в своем экипаже, подобных людей он за версту чуял крестьянским своим нутром.
В Двинске Кондратьева тормознули за непристегнутый ремень гаишники, но, узнав, в чем дело, отпустили с миром – совестливые оказались ребята…
На крыльце райбольницы курили несколько мужиков с истомленными желтыми лицами. Кондратьев спросил, где можно найти дежурного врача. Тощий, как щепка, больной вызвался проводить вновь прибывших пациентов.
…Врач Милорадов, розовощекий, с крутыми плечами и волосатыми ручищами молодой человек, сидел в дежурке, углубившись в чтение.
– Мертвый час, – строго предупредил он.
– Ну и что?! – уперся Кондратьев, и глаза доктора возвратились в реальность.
Он положил книгу на стол.
– Змея укусила мою дочь, ей совсем плохо, – голос у Ирины дрожал.
– Змея? Когда это произошло?
– Два часа назад. – Женщина с надеждой посмотрела на Милорадова.
– Минутку, – доктор набрал номер телефона. – Танек, тут девочку привезли… Змея, говорят, укусила. Что колоть? Ага… А дальше что делать? Жаропонижающее… Ну… понял, понял, – он бросил трубку.
– Сейчас сестру позову.
– Жаропонижающее? Сыворотку, скорее всего! – вспыхнул Кондратьев.
– Сыворотки у нас нет, – сконфузился, краснея, Милорадов. – И вообще, в моей практике это первый случай. Я ведь не терапевт – хирург.
– Но вы же – врач… Клятву Гиппократа давали, – заплакала Ирина.
– Извините меня, конечно, – доктор потрогал лоб девочки. – Давайте введем все-таки жаропонижающее, а сыворотки, увы, нет, – вздохнул он обреченно.
Сестра сделала укол, и Настенька совсем ослабела.
– Вы – благородный человек, я верю, – сказала женщина Кондратьеву. – Отвезите нас в Тверь. Я расплачусь… Сколько скажете.
– Можно обработать ранку, – заключил Милорадов. – Сделать маленький надрезик, продезинфицировать.
Кондратьев уже не слышал его.
– Быстро! Поехали! – Он подхватил девочку на руки. – Я знаю, куда нам надо!
Черт возьми, почему он раньше не сообразил!? На окраине Двинска располагается военный городок с медсанчастью, там наверняка имеется сыворотка.
– Все окей, да? – Сергей нервно прохаживался у машины.
– Едем в санчасть, – сказал Кондратьев. – Тут летчики стоят, у них должна быть сыворотка.
– Ир, как же билеты на поезд? Не успеем ведь.
– Какой еще поезд? – опустошенно выдохнула она.
На КП Кондратьева не пустили, но дозволили позвонить дежурному по гарнизону. Тот понял, что требуется, с полуслова. Укол был сделан, девочку оставили на неделю в санчасти под наблюдением, хотя Сергей этому пытался воспротивиться – мол, это рушит весь запланированный порядок отпуска.
Виктор привез семейную пару на станцию, помог Сергею через знакомого старшину милиции купить билеты до Москвы на другой срок, снять номер в гостинице, а затем доставил его с женой обратно на берег Велесы собирать вещи.
– Чего ездил-то? – спросил в деревне Шнуров.
– Туристам помог, Андреич.
– Плывут, плывут, а ночи уж зябкие, – проворчал сосед. – Петр да Павел полден убавил, Илья-пророк – совсем уволок.
Кондратьев покурил на крыльце, думая, какой все-таки тщедушный и подлый мужик, этот Сергей, и столь отлична от него Ирина. Милая, восхитительная женщина. Как хорошо, что все обошлось у нее с девочкой…
А вот у него, у Кондратьева, вряд ли обойдется. Ну, казалось бы, свободен он здесь, в родимой своей сторонке, свободен. А душевной свободы нет, виснет на сердце камень. Может, оттого, что последние годы он замыкался лишь в себе? Думал лишь о себе? Может, от гордыни? Или оттого, что жизнь перевернулась? Все, прежде святое, бесспорное, изломано, изругано, отставлено за ненадобностью. А нового, чистого, непорочного, внушающего уверенность, нет. Одни пустые разговоры. Вот гибнет флот, словно бы так и должно. Неужели, как в песне: «Уж нету Отечества, нет больше веры…»?
…Когда Кондратьев вернулся к туристам, они уже собрали походную амуницию в два огромных станковых рюкзака.
– Я искренне признательна. Если бы не вы, не знаю, что бы мы делали… – сказала Ирина.
– Во-от она, сволочь! – торжествующе закричал Сергей, воздевая палкой вялое, безжизненное тело убитой им змеи.
У Кондратьева свело скулы, в груди растекся колючий холодок.
– Кстати, презентую, – Сергей протянул Кондратьеву бутылку. – Девяносто шесть. Чистый медицинский. Можете настоять гадюку – на лекарственные, так сказать, цели.
Женщина с чувством вины посмотрела на Кондратьева.
– Он не специально так говорит… Вы простите его… Простите… Так получилось.
– Сам он сволочь, а не змея! – сорвалось с губ Кондратьева.
– Жаль, что вы таким образом оценили мою любезность, – фальшиво усмехнувшись, Сергей и сплюнул в остывшее кострище, затем с размаху бросил бутылку со спиртом далеко в реку.
Всю дорогу до поселка они ехали молча.
– Будете в Москве, дайте знать, – сказала Кондратьеву Ирина, когда Сергей понес рюкзаки в гостиницу.
– Зачем? – пожал он плечами, однако записал на обнаруженном в «бардачке» листочке адрес Ирины Александровны Востоковой.
– Мы вдвоем с Настей живем, я в институте работаю… В институте молекулярной биологии. А Сергей – он… так просто, сослуживец, – сказала она Кондратьеву на прощание, словно бы давая ему надежду.
И тут его осенило. Он понял, понял, кто эта женщина!
– Подождите! Ира! Подождите! – изумленно закричал он ей вослед, пронзенный воспоминанием.
Резко обернувшись, она, как ни в чем ни бывало, сказала:
– Да, Витя, ты угадал. Я – Ира Писаренко… Это я по бывшему мужу – Востокова. Ты же помнишь, мы здесь в военном городке жили.Папа штурманом полка служил. Потом были Дальний Восток, Север…
– Я все вспомнил, Ира! – повторял Кондратьев. – Погоди, не уходи! Все, все вспомнил! – волнительное, давно не испытываемое чувство охватило его.
«Неужели это, в самом деле, она? – лихорадочно думал Виктор. – Та, для которой он в пятом классе сочинял стихи? Ради которой забирался на сорокаметровую трубу известкового завода, чтобы написать краской «В+И=Л»? При виде которой отчаянно краснел? Да и отлуплен был Петькой Савельевым из-за нее, когда копали картошку в колхозе…
– Знаете, буквы на трубе остались, – она словно бы угадала его мысли. – Я специально ходила смотреть… А вы хорошо выглядите. Не укатали, должно быть, вас сивки-бурки…
– Ну как же, не укатали? Еще как укатали, – хрипловатым от волнения голосом сказал Кондратьев.
– Даст Бог, встретимся, – слабо улыбнулась женщина и нерешительно ушла.
…По осени Кондратьев окончательно расстался с женой – она уехала в Петербург, а ему, ставшему официально свободным от семейных уз, вдруг захотелось отыскать Ирину Александровну. И тогда он отправился в Москву, не без труда разыскал институт молекулярной биологии, где узнал, что профессор Востокова несколько дней назад уехала вместе с дочерью по контракту жить и работать в Канаду, в одну из лабораторий.
– Вы – Кондратьев? – спросила сообщившая ему эту весть пожилая сослуживица Ирины.
– Кондратьев.
– Она о вас тепло говорила. Про то, как вы спасли ее дочь. И вообще она – замечательный человек. Просто очень невезучий.
– Я тоже невезучий, – упавшим голосом произнес Кондратьев.
– Где же вы, голубчик, раньше были? – укоризненно посмотрела на него женщина.
