– Оль, ты слыхала? Твой-то, Витька, вчера с Ленкой из тридцатого дома под ручку у клуба стоял! А сегодня он к ней прямо в избу заявился, свататься, никак, пошёл!
Ольга как стояла с тяжелым утюгом над гладильной доской, так и застыла. Пальцы крепко сжали ручку. В груди всё опустилось, дыхание перехватило, будто её враз обдали холодной водой. Утюг так и остался стоять на пододеяльнике, ткань снизу потемнела и затрещала от жара, но Ольга ничего вокруг не видела.
– Чего мелешь, Нинка?
– Витька только две недели как из армии приехал. Ему оглядеться надо. Какая ещё Ленка? Она ж пигалица, девчонка совсем.
Нинка-соседка, облокотившись на низкий деревянный забор, довольно прищурилась. Свежие сплетни не держались за языком, и упускать такой случай она не собиралась.
– Какая-какая… Обыкновенная! Выросла пигалица-то, пока ты в городе по своим кафешкам бегала. Ноги длинные, коса до пояса. Петька-гармонист сам видел, как Витька её обнимал и на ушко чего-то нашептывал. Вся деревня об этом говорит, Оль. Говорят, дождался солдат девку, да только не тебя. Ты-то нагуляла в городе, директор твой тебя бросил, а Витька парень чистый, ему чужие дети не нужны.
Слова соседки ударили больно, прямо по живому. Вся деревня говорит… Ольга почувствовала, как к горлу подкатил горький, тяжелый ком. Лицо сначала обдало жаром, а потом резко заколотило мелкой дрожью. Обида и стыд перед людьми, сразу накрыли её с головой.
Нинка, заметив, как побелели губы Ольги, довольно хмыкнула и пошла дальше по пыльной улице, торопясь рассказать новость остальным бабам.
Ольга осталась одна в душной комнате. Утюг совсем прожёг жёлтое пятно на ткани, пошёл едкий дым, но она смотрела перед собой в одну точку. В углу, в старой деревянной люльке, завозился и тихонько заплакал маленький Дениска. Ольга даже не обернулась на плач.
Витька… Её покладистый, мягкий Витька, который с первого класса ходил за ней хвостиком. Она всегда им командовала как хотела. Скажет: «Идем за раками» – он лез в холодную воду, хоть и боялся их клешней. Скажет: «Отдай яблоко» – отдавал самое большое, красное. Она всегда была главной в их паре. Даже когда он уезжал в армию, Витька плакал на вокзале и обещал писать каждую неделю.
А она? Ольга вспомнила, как ей надоела деревенская грязь, как захотелось легкой и красивой жизни. Поехала в город, устроилась официанткой в хорошее кафе. Директор – солидный мужчина в костюме, который красиво говорил и ухаживал. Ольга думала, что поймала удачу за хвост. А закончилось всё быстро: округлившийся живот, короткое «решай сама свои проблемы» от директора и позорное возвращение в деревню к матери, с младенцем на руках.
Но Ольга была уверена: Витька вернётся и простит её. Он же добрый, он без неё жить не может. Пообижается немного и сам придёт к ней домой.
И вот – приехал. Но вместо того, чтобы бежать к ней, пошел к этой незаметной Ленке.
«Не бывать этому, – зло подумала Ольга. – Мой он был и останется. Не отдам его этой замухрышке».
Она резко дернула занавеску на окне, всматриваясь в конец улицы, где за зелеными деревьями стоял дом Лены. Ольга злилась и не хотела верить.
Вечером Ольга не выдержала. Накинула на плечи цветастый платок, крикнула матери, чтоб присмотрела за Дениской, и пошла к совхозному гаражу. Она знала, что Виктор после смены обычно задерживается там – помогает мужикам чинить старый гусеничный трактор.
У гаражей Виктор стоял у раскрытого капота, вытирая масляные руки грязной тряпкой. Увидев Ольгу, он вздрогнул, улыбка сразу сошла с его лица, а взгляд заметался из стороны в сторону, будто он искал, куда спрятаться.
– Привет, Вить, – Ольга подошла близко. Голос её звучал твёрдо, по-хозяйски.
– Что ж ты приехал и даже забор мне не поправил? Обещал ведь до армии. Или забыл уже всё?
Виктор закашлялся, отвернулся к трактору и принялся с усердием тереть и без того чистый ключ.
– Да некогда мне, Оль… Работа вон, трактор этот до ума довести надо. Да и дома дел накопилось, мать старая совсем стала.
– Дома, говоришь? – Ольга сделала шаг вперёд, заглядывая ему в лицо. – А к Ленке из тридцатого дома ходить время есть? Вся деревня судачит, Вить. Мне бабы в глаза смеются. Ты чего позоришь меня?
Виктор покраснел. Он бросил тряпку на крыло трактора и тихо, но с каким-то непривычным упорством сказал:
– А чего мне прятаться, Оль? Ты в городе свою жизнь устраивала, ребёночка родила. Я слова не скажу, твоё дело. А у меня теперь своя жизнь. Лена – девушка хорошая, скромная. Мы расписаться думаем осенью.
Ольга отпрянула, словно её ударили. Она растерялась и еще больше разозлилась. Этот покладистый Витька, который раньше заглядывал ей в рот, сейчас стоял перед ней и спокойно говорил о другой.
– Расписаться? – прошипела она. – Ну-ну. Посмотрим, как ты распишешься.
Она круто повернулась и пошла прочь. Слезы текли по щекам, ей было очень больно.
Наступили тяжёлые дни. Ольга закрылась дома, носа на улицу не выказывала, только с Дениской на крыльцо выходила. Занавески на окнах задёрнула, чтоб не видеть, как соседки шепчутся, глядя на её окна. Ночью спать не могла – ворочалась с боку на бок, в голове крутились одни и те же мысли:
«Как он мог? Ведь я же лучше, я красивее, я городская!». От злости и обиды кусок в горло не лез, за неделю она заметно осунулась.
Но просто так сдаваться Ольга не собиралась. Разговоры не помогли, значит, надо действовать по-другому. Она решила выжить соперницу из жизни Виктора любым путём.
Сначала Ольга пошла по деревне пускать слухи. Загонит корову в стадо и как бы невзначай бросит бабам: «А Ленка-то ваша, говорят, в районе с шофёрами крутила, пока Витька служил. Мне девки из техникума сказывали». Но деревенские только плечами жмёт: Лену все знали как тихую домашнюю девочку, и в Ольгиным напраслинам верили неохотно.
Тогда Ольга перешла к делу. Подкараулила Виктора вечером у магазина, нарочно подол юбки повыше перехватила, подошла близко-близко, коснулась плеча:
«Вить, ну вспомни, как нам хорошо было за речкой. Неужто забыл? Приходи сегодня, мать в ночь уходит». Виктор только головой мотнул, отстранился и быстро пошёл прочь.
Ярость окончательно ослепила Ольгу. В субботу вечером, дождавшись, пока стемнеет, она взяла из солонки полную горсть крупной соли, пошла к дому Лены и густо сыпанула прямо под порог, шепча сквозь зубы:
«Чтоб у вас всё высохло, чтоб вы разошлись, как в море корабли».
Она думала, что никто не видел. Но старая бабушка Лены, баба Даша, в это время как раз закрывала ставни изнутри. Она всё заметила в щелочку.
Утром Ольга вышла на своё крыльцо и обомлела. Прямо перед её дверью, на чистых досках, белела ровная полоса соли. Баба Даша в долгу не осталась – вернула «подарок» под самые двери.
***
Будто сглазила сама себя. Дела у Ольги после этой соли не ладились.
Началось всё с бани. В среду затопила она печь, хотела сынишку искупать. Дрова разгорелись быстро, но вдруг дым повалил не в трубу, а прямо в предбанник и в мыльную. Ольга выскочила на улицу, кашляя и утирая слёзы. Оказалось, в старой кирпичной кладке прямо посредине дымохода вывалился огромный кусок камня и наглухо перекрыл тягу. Печь надо было перебирать заново, а рук мужских в доме не водилось.
На следующий день – новая беда. Утром Ольга пошла в курятник кормить птицу. Открыла дверь, а там тишина. Пять лучших несушек лежали на соломе неживые. Мать Ольги только всплеснула руками:
– Ой, дочка, хорек, видать, ночью пробрался! Да как же так, ведь загородка крепкая была! Всех передушил, иродова душа…
Но самое страшное случилось к концу недели. Ночью маленький Дениска сильно закричал. Ольга бросилась к люльке, коснулась лба мальчишки – а он как огонь горячий. Губки сухие, дышит часто-часто и плачет, не переставая.
Весь следующий день Ольга не находила себе места: поила его травяным отваром, обтирала мокрым полотенцем, но температура не спадала. К вечеру ребёнок совсем ослаб, только тихонько стонал. Ольга сидела у люльки, сама не своя от страха, и плакала в голос, кусая губы.
В субботу в полдень в сенях тихо скрипнула дверь. Ольга вздрогнула, решив, что это врач из поликлиники наконец доехал. Но в комнату вошла баба Даша– бабушка Лены. В руках она держала небольшую стеклянную баночку, заткнутую чистой тряпицей.
Старуха остановилась у порога, окинула взглядом заплаканную Ольгу, бледного ребёнка в люльке и тяжело вздохнула.
– На вот, возьми, – тихо сказала баба Дарья, протягивая баночку. – Вода это святая, из церкви. Оботри мальца, побрызгай в углах и попить ему дай. Спадет жар-то.
Ольга смотрела на старуху испуганными глазами, не смея протянуть руку.
– Зачем пришли? – прошептала она. – Смеяться над моим горем? Из-за вашей соли это всё, вы мне дом прокляли!
Баба Даша только покачала головой.
– Эх, девка… Соль-то я тебе твою же вернула, чтоб ты призадумалась. Чужое зло всегда к хозяину назад летит, запомни это. Сама ты свою жизнь травишь и ребёнка из-за злости своей под удар ставишь. Зачем девкам молодым жизнь портить? Зачем Ленку мою грязью поливаешь? Не любит тебя Виктор больше, отпусти ты его. Насильно мил не будешь, только душу свою погубишь. Прекрати людям вредить, Оля. Живи своим умом, сынка расти.
Слова старухи задели Ольгу. Будто пелена с глаз спала. Она посмотрела на свои дрожащие руки, на больного сына, вспомнила всю ту злобу, что копила в себе, и ей стало невыносимо стыдно и страшно. Она вдруг поняла, какую глупость творила.
Ольга закрыла лицо руками и горько, навзрыд заплакала. Это были другие слёзы – не от злости, а от бессилия и раскаяния.
– Ладно, ладно, полно тебе, – баба Даша подошла ближе, поставила воду на стол и погладила Ольгу по плечу.
– Водичкой мальца умой. Всё обойдётся. Только зла больше в сердце не держи.
Старуха тихо ушла, прикрыв за собой дверь. Ольга вытерла слёзы, подошла к столу, взяла баночку и пошла к люльке сына.
***
Святая вода или просто время пришло, но к утру Дениска пошёл на поправку. Лоб стал прохладным, мальчик уснул крепким, спокойным сном, а проснувшись, впервые за три дня попросил есть. Ольга, измученная и похудевшая, кормила его с ложечки манной кашей и тихонько плакала от облегчения.
Внутри неё будто всё выгорело. Та злость, что душила её с самого возвращения Виктора, исчезла. Больше не хотелось ни строить козни, ни караулить кого-то у магазина, ни слушать деревенские сплетни.
В понедельник Ольга сама пошла к местному печнику, дяде Митяю. Склонив голову, попросила починить баню. Тот сначала кряхтел и отнекивался, но, увидев её притихший, понурый взгляд, согласился. За пару дней перебрал дымоход, взял недорого – ведро картошки да бутылку подсолнечного масла. Жизнь потихоньку возвращалась в привычную колею.
А в конце августа деревня сыграла свадьбу. Виктор и Лена расписались без лишнего шума. Вечером у дома невесты накрыли столы, гармошка пела на всю улицу, мужики громко кричали «Горько!». Ольга в этот вечер из дома не выходила. Она сидела у открытого окна, качала Дениску и слушала долетавшие звуки праздника. Сердце больше не сжималось от ярости. Было немного грустно. Она поняла: детство кончилось, и Витька – это её прошлое, которое нужно просто оставить позади.
Прошло три года.
Время шло своим чередом, стирая старые обиды. Ольга заметно изменилась. Исчезла её былая спесь и властность, взгляд стал мягче, спокойнее. В деревне её перестали сторониться, бабы снова начали заходить за солью и делиться рецептами закаток. Ольга устроилась работать учетчицей на колхозную ферму – работа тяжелая, зато копейка своя водилась, да и люди уважали за честность и исполнительность.
Дениска подрос, превратился в смышлёного, крепкого мальчугана с рыжими волосами. Он помогал матери по хозяйству – носил в маленьком ведёрке воду для цыплят, собирал спелую малину в огороде. Ольга души в нём не чаяла. Директор кафе из города больше никогда не появлялся, да Ольга о нём и не вспоминала. Сын стал её главной радостью и опорой.
Виктор с Леной жили на другом конце деревни. Ольга изредка видела их у магазина или на почте. Виктор раздобрел. Лена ходила с округлившимся животом, держа мужа под руку. При встрече они с Ольгой спокойно кивали друг другу, как обычные соседи, у которых никогда не было общей истории. У каждого теперь была своя дорога.
***
Осень в тот год выдалась ранняя, но сухая. В саду пахло прелой листвой и антоновскими яблоками. Ольга стояла у колодца, натягивая ворот на куртке от прохладного ветра, и смотрела, как Дениска, пыхтя от усердия, тащит к крыльцу большую оранжевую тыкву.
– Мама, гляди, какую я самую толстую нашёл! – кричал мальчик, сияя круглыми, румяными от зазимка щеками. – Мы её с кашей сварим?
– Сварим, сынок, обязательно сварим, – улыбнулась Ольга.
Она взяла у него тыкву, потрепала сына по вихрам и пошла в избу. Дома было тепло и уютно. Мать топила печь, в духовке томились щи, по стенам ровным жёлтым светом разливалось солнце, заглядывая сквозь чистые занавески. На душе у Ольги было тихо. На ферме её хвалили, выписали премию к празднику, крышу на доме за лето успели подлатать – жизнь шла ровно, без потрясений.
Вдруг в окно Ольга увидела, как по улице медленно едет телега. За рулем колхозного трактора сидел Виктор – сосредоточенный, в замасленной кепке. На телеге, укутанная в тёплый платок, сидела Лена, бережно прижимая к себе большой свёрток. Совсем недавно из роддома вернулась.
Ольга остановилась у окна. Раньше у неё от такой картины перехватило бы дыхание, и закипела бы старая обида. А сейчас она просто смотрела. Виктор притормозил у магазина, слез с трактора и бережно, аккуратно помог жене спуститься, придерживая её за талию. Лена устало, но счастливо улыбнулась ему в ответ.
Ольга перевела взгляд на Дениску, который уже разложил на столе свои рисунки и что-то увлеченно бормотал себе под нос.
«Ну и ладно, – подумала Ольга, и на сердце стало совсем легко. – У каждого своё счастье. У них своё, а у меня – моё».
Она отошла от окна, присела к сыну на низкую скамеечку и принялась рассматривать его нехитрые картинки. Жизнь всё расставила по своим местам.
***
Прошло ещё несколько лет. Вечернее солнце медленно катилось за околицу, окрашивая избу тёплым янтарным светом. Денис, уже рослый десятилетний мальчишка, умчался с ребятами на речку – догуливать последние дни летних каникул.
Ольга закончила возиться на кухне, вытерла руки о фартук и присела у окна. В комнате стояла благодатная, звенящая тишина, какая бывает в деревне только перед самым закатом. На стене, между окон, в простой деревянной рамке висела старая фотография её родителей – отец, ещё молодой, строго смотрел в объектив, а мама улыбалась своей мягкой, чуть усталой улыбкой.
Ольга посмотрела на портрет и тихонько вздохнула. Мамы не стало прошлым летом, и теперь Ольга осталась в этом доме главной хозяйкой. Она подошла к рамке, поправила чуть съехавший край и мысленно, как делала теперь часто, заговорила с родителями:
«Ну вот и выросла я, мама. Глупая была, гордая, всё думала, что мне весь мир должен. А жизнь-то – она проще оказалась. Земля под ногами есть, работа есть, сын вон каким помощником растёт, честным да добрым. Обиды все старые перегорели, и следа не осталось. Живём потихоньку, ни у кого ничего не просим».
В окно было видно, как по пыльной дороге медленно идёт Виктор. Он возвращался с поля, уставший, с косой на плече. Навстречу ему из калитки выбежала маленькая девчушка в розовом сарафане – его дочка, а следом шла Лена, вытирая руки о фартук. Обычная, простая семейная жизнь, точно такая же, как у сотен других людей в этой деревне.
Ольга проводила их взглядом и улыбнулась. У неё не было той городской, яркой жизни, о которой она мечтала девчонкой. Не было и мужского плеча рядом. Но была стабильность, был покой в душе и был сын, ради которого стоило просыпаться каждое утро. Это была её собственная, честно заработанная жизнь.
За воротами послышался звонкий смех Дениски и топот босых ног по траве. Ольга отвернулась от окна, сняла фартук и пошла открывать дверь своему главному счастью. Жизнь продолжалась, и всё в ней теперь было правильно.
