У нас с мужем была дача. Когда Сережа ушел, дача в тридцать соток с крепким, но потемневшим от времени бревенчатым домом, густо обвитым девичьим виноградом, превратилась для родни в бельмо на глазу. На девятый день после его ухода родня собралась на совет.
Муж Али Слава громко жевал и рассуждал, как тяжело одинокой женщине таскать ледяную воду из колодца и замазывать щели в отмостке.
Девять лет назад этот Слава влез в долги, и у них с сестрой началась веселая жизнь. Мой Сережа продал бабушкину двушку в Люберцах и выручил Славу, выписка из банка у меня сохранилась.
Тот воспринял Сережину помощь как нечто само собой разумеющееся. Семья же.
А недавно на меня насели крепко: продай да продай. Я обещала подумать. А сейчас… Я посмотрела в окно. На заросший колючим пыреем малинник, на кривую петлю калитки, Сережа так и не успел ее заменить… Я провела подушечкой пальца по стеклу. С какой стати я буду продавать дачу? Я здесь каждый гвоздь знаю.
На следующий день ко мне на дачу приехала Аля. Без звонка, разумеется. Выгрузила на стол пластиковый контейнер с тремя резиновыми сырниками из кулинарии на развес и литровый пакет кефира.
– Тебе же готовить некогда, Вер, ты вся в грядках, – бросила она, брезгливо стряхивая невидимую пыль со своих бежевых льняных брюк.
Мы сидели на веранде. После чая Аля прошлась по участку, демонстративно цокая языком. Поковыряла ногтем облупившуюся зеленую краску на наличниках. Вернулась, грузно опустилась на плетеный стул и подперла щеку рукой.
– Вер. Ну посмотри на себя в зеркало. Кожа серая, корни седые на два пальца отросли. Зачем тебе эта рухлядь? Дому сорок лет. Продавай. Тебе просто физически это не потянуть. Один налог на землю какой приходит! А крыша? Слава считал, перекрыть сейчас шифер на металлочерепицу – это как «Киа» с пробегом взять.
Она говорила размеренно, словно объясняя азбучные истины. В этот момент за забором громыхнуло железом. Сосед Палыч волок по гравию ржавую металлическую трубу. Притормозив у нашей калитки, он гаркнул так, что с яблони вспорхнули воробьи:
– Сергеевна! Там у тебя на задах штакетник рухнул, секция сгнила! Собаки бесхозные сюда лезут, я уже двоих шугнул… А вон еще одна… А ну, пошла!
Он сделал вид, что поднимает с земли камень, где-то рядом послышался шорох и собачий визг.
Аля тут же выпрямила спину.
– Вот! Слышишь? Уже заборы валятся. А завтра не собаки, а бомжи залезут, проводку выдернут с корнем. Продавай давай. Мы со Славой риелтора подгоним, толкового парня из агентства…
Я внимательно посмотрела на сестру. А она, ничуть не смутившись, продолжила:
– Миллиона три тебе на руки выйдет, возьмешь студию в Бутово. Будешь на трамвае в парк ездить, скандинавскими палками махать, как нормальные пенсионеры.
Я усмехнулась. Студия. В Бутово, значит… Я посмотрела на Алин ровный пробор, на тяжелую золотую цепочку, врезавшуюся в ее шею.
– Штакетник я поправлю, – сказала я. – Продажи не будет.
Сестра только хмыкнула. Посидела еще немного и уехала.
Вскоре в ход пошли другие методы. Мой двадцатипятилетний племянник Денис, Алин сын, прирулил на наш участок в субботу утром на каршеринге. Мы сели пить чай. Денис долго молчал, а потом резко отодвинул чашку и выпалил:
– Теть Вер… Мы тут с Катькой расписаться надумали. Жить только… Ну, негде. Снимать однушку – это сорок тысяч в месяц отдавать чужому дяде. Мать говорит, у вас тут земля просто так простаивает, одуванчиками зарастает.
– Так и говорит?
– Ну да. Так вот, теть Вер. Если продать эту дачу, мне как раз на первый взнос в новостройке хватит, ну и предкам моим на тачку останется, а то у бати радиатор течет постоянно. Вы же у нас всегда для семьи все делали. Зачем вам эти сотки?
Он помолчал немного и нетерпеливо уточнил:
– Ну так чего, теть Вер? Поможете молодой семье? Или вам… Ну, парники ваши дороже родного племянника?
Я внимательно посмотрела на него. Денис, который провел у меня почти все детство, пока Аля и Слава мотались по стране и деньги зарабатывали. Когда маленьким был, он меня все мамой называть пытался. Мои дети бесились при этом, а я защищала его…
Вот он, Денис… Голос – его, слова – Алины.
– Денис… – вздохнула я. – По поводу ипотеки и первого взноса иди к матери с отцом. Оба при должностях, с зарплатой. Помогут.
Он моргнул. Потом криво усмехнулся:
– Понятно. Сытый голодного не разумеет.
Развернулся и пошел к калитке, оставив на крыльце грязный влажный след от подошвы.
На следующий день позвонила Аля. В динамике звенело так, что мне пришлось отодвинуть трубку от уха на вытянутую руку.
– Ты парню жизнь ломаешь! Из-за своих гнилых досок! Сережа бы сгорел от стыда за тебя! Он добрый был и всем помогал, а ты…
Я нажала кнопку отбоя.
В конце августа мы отмечали мамино восьмидесятилетие. Организовывали все Аля со Славой. Сидели чинно. Сначала. Пока официанты не начали разносить горячее – судака под сырным майонезом.
Слава, успевший опрокинуть рюмки четыре армянского коньяка, тяжело поднялся, опираясь кулаками о скатерть.
– Родственники! – пробасил он. – Минуточку внимания. Мам, вы простите, что за столом, но дело не терпит отлагательств. Мы тут на семейном совете постановили: Верину беду с участком пора заканчивать. Вера женщина слабая, одна осталась, не уследит. Мы нашли покупателей, через две недели выходим на сделку. Деньги пилим честно.
Он вытащил из внутреннего кармана пиджака сложенный вдвое лист А4 и шлепнул его прямо на стол. Потом он придвинул ко мне пластиковую шариковую ручку:
– Подпиши, Верочка. Мама тоже за.
Я смотрела на черные печатные буквы на белой бумаге. «Доверяю… распоряжаться… правом подписи…»
Я взяла ручку. Повертела в пальцах. Гладкий пластик был холодным. Я положила ее обратно на стол и встала.
– Слушайте меня внимательно, – начала я. – Дачу я продавать не буду. Все, точка.
– Вер, ну хорош ломаться… – улыбнулся Слава, протягивая потную руку к моему плечу.
– Убери руки, – я брезгливо отшатнулась. – Вы что делить собрались? Мое? А теперь слушай сюда, Аля. Девять лет назад, когда твой Слава влез в долги и к вам по ночам в дверь ломились, мой Сережа продал квартиру. Которую от бабушки по наследству получил. И выручил твоего мужа. Забыла? И ты, Слава, тоже забыл?
Слава не выдержал моего взгляда и грузно осел на стул.
– Денис, – я уперлась ладонями в край стола и посмотрела на племянника. – Ты знаешь, что твой отец моему мужу ни одного рубля не вернул?
Денис смотрел на меня и моргал.
– Расписку Сережа не брал, – продолжила я, – семья же. Так вот. Сделки не будет. А сунетесь на мой участок – я иду в полицию. У меня дома лежит банковская выписка о Сережином переводе на твой счет, Слава. Я его в суд отнесу. И будете платить до самой пенсии. С пенями.
Я вытащила из сумочки пятитысячную купюру и положила ее рядом с маминой тарелкой.
– С днем рождения, мама. Здоровья тебе.
И ушла.
Прошло два года. Слава с Алей взяли автокредит и купили машину. Они постоянно скандалят из-за платежей, Аля грозится подать на развод. Денис с Катей не стали расписываться и разбежались через полгода мытарств по съемным квартирам. Денис теперь живет у матери.
Я часто прокручиваю в голове тот разговор в ресторане. Я поставила родню на место при чужих людях, при официантах. Испортила матери праздник. Лишила племянника шанса на свою квартиру.
Земля слухами полнится. Однажды я слышала, как баба Нина из пятьдесят второго дома, опираясь на палку, сообщила продавщице:
– Верка-то за кусок земли родню по ветру пустила. Так одна на своих сотках и останется…
В самом деле?
