– Степан, ну так же нельзя! Ты хоть понимаешь, как это выглядит со стороны?
– Почему нельзя, Маша? Кто мне запретит? Мой дом, мои правила.
– Да никто не запретит… – Маша растерянно опустила руки и прислонилась к косяку двери. Кабинет мужа всегда казался ей слишком холодным – куча папок, дорогой кожаный диван, огромный стол и ни одной лишней вещи.
– Но это же просто по-человечески неправильно…
– А что правильно, Маша? – Степан отложил ручку, откинулся на спинку кресла и посмотрел на нее так, словно она была не женой, а сотрудником, который принес плохой отчет.
– Правильно было оставить твоего отца с его долгами, чтобы у вас квартиру за копейки забрали? Чтобы вы с матерью на улице остались? Я твоему отцу помог, долги закрыл, тебе учебу оплачиваю. Ты в своей студии сидишь целыми днями, горя не знаешь. Да в конце концов! – Степан слегка повысил голос и постучал пальцем по столу.
– Это не главное. Главное, что мы с тобой договаривались. У нас контракт. На один год. Без всяких этих твоих женских штучек, без слез и претензий.
– Ты просто купил меня и рад… – Маша выдохнула это совсем тихо. На глаза наворачивались слезы, но она изо всех сил старалась не разреветься прямо тут, под его холодным взглядом.
– И что, Маша? Мир давно изменился. Он не такой, каким ты его в книжках видела. Нет никакой любви до гроба и принцев на белых конях. Всё в этой жизни покупается и продается, вопрос только в цене. Надо трезво на вещи смотреть, взрослая уже.
– Мне нужен был нормальный статус, чтобы партнеры видели – у меня серьезная семья, я надежный человек. Тебе нужны были деньги, чтобы спасти семью от позора. Всё, обменялись. Не надо теперь сантименты разводить.
Маша все-таки заплакала. Тихо, стараясь не шмыгать носом. Она стояла перед мужем, слезы текли по щекам, а внутри было так пусто и горько. Ну почему она такая дура? Почему она решила, что за этим его вечным спокойствием и правильными словами есть хоть капля тепла? Сидит, смотрит на нее как на чужую. «Контракт на год, и точка».
А ведь Маша никогда не была глупой или слишком доверчивой. В институте ее все считали гордой. Девчонка симпатичная, но подойти страшно.
– Машка, ну ты чего такая бука? – девчонки в группе часто подкалывали ее. – Пашка из параллельного за тобой полгода ходит, а ты на него даже не смотришь.
Маша только плечом передергивала. Ей эти ухаживания были даром не нужны. Если кто-то пытался обнять ее при встрече или взять за руку без спроса, она так смотрела, что парень тут же руку убирал и уходил, бормоча под нос:
– Ну и сиди одна, принцесса недоделанная. Что с ней вообще не так?
Маша, когда ее оставляли в покое, сразу успокаивалась, садилась за свои мольберты и снова становилась нормальной, спокойной девчонкой.
– Какая у вас дочка серьезная, – говорили соседки по даче.
Мать Маши только вздыхала и прятала глаза. Она-то знала, почему Машка выросла такой закрытой. Сама виновата, да и отец руку приложил.
Влюблённая жена
Отец Маши, Николай Петрович, всю жизнь крутился в строительном бизнесе. Человек он был тяжелый, авторитарный. Дома всё должно было быть так, как он сказал. Чуть что не по нему – сразу крик.
– Маргарита, я не понял, почему ужин не готов? Какие еще выставки? У тебя дом! – кричал он на кухне, когда Маша училась в школе.
– Николай, но я тоже человек, я устаю, у меня своя работа есть!
– Твоя работа – это мой дом! Хватит ерундой заниматься, картины она пишет. Кому твоя мазня нужна? Тебе сколько лет? Опомнись! О доме надо думать, о муже!
– А обо мне кто подумает?
– Я о тебе думаю! Я этот дом содержу, я тебе вещи покупаю, на курорты вожу! Маргарита, будь разумной. Без меня ты кто? Никто. Пропадешь через неделю. Так что сиди тихо и не возмущайся.
Маша всё это слышала из своей комнаты. Она с детства усвоила: тот, у кого деньги – тот и главный. А любовь – это просто слово, которым отец прикрывал свое желание всеми командовать.
Мать терпела, плакала по углам, но никуда не уходила. Боялась остаться одна без денег. А потом отец прогорел. В один день его фирма обанкротилась, набежали кредиторы, у отца на этом фоне случился инсульт, и он слег.
Маша видела, как мать, которая всю жизнь мучилась с этим человеком, теперь таскала за ним судна, отдавала последние копейки на лекарства и плакала от бессилия.
– Ты вся в отца, Машка, – говорила ей мать, когда они сидели на маленькой кухне в съемной хрущевке. – Такая же рассудочная, всё просчитываешь. Не знаю, хорошо ли это. Холодная ты какая-то. Льдинка.
– Почему холодная, мам? Я тебя люблю, отцу помогаю.
– Да помогаешь, конечно… Но как-то механически. Другие девчонки в твоем возрасте влюбляются, плачут из-за мальчиков, страдают. А ты никого близко не подпускаешь. Парень к тебе со всей душой, а ты чуть что не по-твоему – сразу в черный список и трубку не берешь.
– Мам, я просто не хочу, чтобы мной командовали. Насмотрелась я на вашу любовь. Хватит с меня.
– Да разве у нас любовь была? – вздыхала мать. – Ладно, дело твое. Но одной тяжело жить, Маш. Сама поймешь потом.
Маша только головой качала. Она точно знала: если она хоть раз даст слабину, если влюбится в кого-то – ей сразу сядут на шею. Мужчины все одинаковые. Сначала красиво поют, а потом начинают строить под себя.
Пока отец был жив, они еще как-то перебивались на его пенсию по инвалидности и Машины подработки. Но когда отца не стало, кредиторы совсем озверели. Звонили каждый день, караулили у подъезда, грозились отобрать даже ту старую мастерскую, которую Маша арендовала на окраине.
***
В тот год Маша встречалась с Артуром. Он был из их же института, будущий дизайнер. Весь такой правильный, стильный, говорил красивые слова про высокое искусство и свободу. Маша держала его на расстоянии, близко не подпускала. Чуть он начинал расспрашивать про ее дела или пытался контролировать, где она бывает, Маша сразу уходила в тень.
– Маш, ну ты чего? Я же просто волнуюсь, – оправдывался Артур.
– Не надо за меня волноваться, я сама справлюсь.
А потом случился самый пик с долгами отца. Маша пришла к Артуру, честно всё рассказала и попросила помочь – может, у его родителей были знакомые юристы, чтобы хоть как-то отбиться от коллекторов. Артур послушал, покивал, а на следующий день просто не взял трубку. И через день тоже.
А потом Маша узнала, что он быстро перевелся на другой факультет и вообще уехал к родителям в другой регион. Просто испугался чужих проблем.
Это был отличный урок. Маша приехала к матери поздно вечером, уставшая, злая, с синяками под глазами от недосыпа. Села на табуретку прямо в куртке и уставилась в стену.
– Машенька, что случилось? – испугалась мать.
– Квартиру придется отдавать, мам. И студию мою тоже. Звонили сейчас, сказали, если через неделю не отдадим часть долга, они подадут в суд и нас выселят.
– О господи… Что же делать-то?
– Я знаю, что делать. Я выйду замуж за Степана.
Маргарита Николаевна чуть чайник из рук не выронила.
– За Степана? За этого строителя, который с твоим отцом судился? Маш, ты с ума сошла? Он же сухой как палка, он старше тебя намного, у него вместо сердца калькулятор!
– Вот и отлично, мам. Зато он честно говорит, что ему нужно. Он мне сам предложил три дня назад. Ему для какой-то там крупной сделки с немцами нужен статус семейного человека. Ну, чтоб выглядеть солидно.
– Он мне предлагает брак на один год. За это он закрывает все наши долги, покупает тебе путевку в санаторий и оставляет мне мою мастерскую. Это просто сделка, мам. Мне, конечно, стремно немного… Но это лучше, чем на улице оказаться.
Мать подошла, обняла ее за плечи, заплакала:
– Доченька, ну как же так? Жить с нелюбимым, чужим человеком. Это же тяжело, не выдержишь ты.
– Выдержу, мам. Год – это всего двенадцать месяцев. Пролетит и не заметим. Зато ты будешь спокойна, и у нас жилье останется. Я не маленькая, в сказки про любовь давно не верю. Переживем.
***
Свадьбы как таковой не было. Пошли в ЗАГС, расписались, даже кольца надевать не стали – Степан сказал, это лишнее, главное штамп в паспорте для документов. Потом он отвез ее в свой загородный дом. Дом был огромный, красивый, но какой-то нежилой. Маше он выделил целое крыло, сделал там отличный ремонт под мастерскую, выдал карточку с деньгами на расходы и сказал:
– Вот твой бюджет на месяц. На мои личные дела не лезь, в мой кабинет без стука не заходи. Раз в неделю у нас совместный ужин, иногда надо будет сходить со мной на банкет. Вопросы есть?
– Нет, – тихо ответила Маша.
Сначала всё шло нормально. Маша жила сама по себе, рисовала картины, Степан пропадал на работе. Виделись редко. На приемах Маша вела себя идеально: улыбалась кому надо, помалкивала, выглядела дорого и прилично. Степан был доволен.
Но ближе к осени Маша начала замечать, что с ней что-то происходит. Она поймала себя на том, что сидит вечером на кухне и слушает, как шумит его машина во дворе. Ждет, когда он зайдет. Ей стало не все равно, поел он или нет.
Степан не был плохим. Он не орал, не командовал, как ее отец. Он просто был… никаким. Как робот. Всегда вежливый, всегда спокойный.
– Как дела, Маша? – спрашивал он за ужином, листая телефон.
– Нормально, Степан. Выставку мою одобрили в союзе художников.
– Отлично. Мой пиарщик займется рекламой, это полезно для нашего статуса.
– Спасибо… Степан, а тебе самому нравятся мои работы? Ну, хоть одна?
Степан поднял на нее глаза, удивился даже:
– Маша, мы же договаривались. Зачем мне разбираться в живописи? Всё же работает, зачем усложнять? Будь прагматичнее, тебе это шло.
Маша замолчала, и вот тогда она поняла, что попала. Сама не заметила, как влюбилась в собственного мужа по контракту. Влюбилась в его этот спокойный голос, в его надежность, в то, как он держит слово. И это было ужасно, потому что она нарушила их главное правило – никаких чувств.
Потом случился тот самый разговор в его кабинете. Маша долго терпела, но в один день не выдержала. Пришла, встала перед ним и выдала всё на одном дыхании:
– Я должна признаться – я влюбилась в тебя. По-настоящему, впервые в жизни. Я знаю, что у нас контракт…
А Степан даже договорить ей не дал. Перебил резко, жестко:
– Маша, остановись. Я думал, ты умная и серьезная девушка, которая понимает, что такое договор. Там нет пункта про любовь, потому что любви не существует. Это сказка для влюбленных дурочек! Значит, я ошибся, и ты просто влюбленная дурочка… Я думал, ты умнее среднестатистических провинциалок, которые ищут богатого мужика и вешают на него свои сопли. А ты просто перепутала благодарность с любовью. У нас контракт на год, и точка!
Маша тогда выскочила из кабинета, рыдая в голос. Ей было так стыдно, так больно. Степан припечатал ее своими словами как обухом по голове. До конца контракта оставалось всего два месяца, и она уже считала дни, когда этот кошмар закончится и она сможет уйти.
***
После того разговора они вообще перестали общаться. Степан дома почти не появлялся, жил в офисе – у него там шло завершение той самой крупной сделки, ради которой всё и затевалось. Маша закрылась в мастерской, рисовала очень много, спала по три часа в сутки. На душе было паршиво.
Она уже начала потихоньку собирать свои вещи в коробки, понимая, что Степан продлевать этот брак точно не будет. Зачем ему жена, которая нарушает условия договора?
Накануне Нового года дом украсили декораторы. Повесили гирлянды, нарядили огромную елку в гостиной. Всё было как в кино – дорого и красиво, а внутри – хоть вой от одиночества. Степан должен был приехать вечером, чтобы привезти документы о расторжении брака и отдать ей последнюю часть денег по контракту.
Маша сидела на полу в мастерской среди коробок, когда зазвонил телефон. Номер был незнакомый. Она взяла трубку и услышала голос начальника охраны Степана:
– Мария Николаевна, беда. Степан Петрович в аварию попал по дороге из аэропорта. На трассе гололед, фуру занесло. Его на скорой увезли в областную больницу. Состояние очень тяжелое, он в операционной. Приезжайте срочно, вы же официальная жена, если что – нужна ваша подпись.
У Маши внутри всё просто оборвалось. Куда-то делась вся ее гордость, все обиды, все эти дурацкие правила про «никому не верить». Она даже куртку толком не застегнула, выскочила на улицу, поймала попутку и всю дорогу до больницы только и делала, что молилась: «Пожалуйста, только живи. Пусть будешь холодным, пусть будешь злым, только живи».
В больнице возле операционной сидели замы Степана и его личный адвокат. Все такие крутые в жизни, сейчас они сидели бледные и растерянные. Увидев Машу, адвокат вскочил:
– Мария Николаевна, слава богу! Врачи ничего не говорят уже три часа. Идите к ним, вас пустят, вы жена. Мы тут вообще никто, документов никаких нет. Узнайте, что там!
В операционную Машу, конечно, не пустили, она ждала в коридоре. Адвокат подошел, протянул ей стаканчик с водой:
– Мария Николаевна, вы выпейте… Мы же все знали про этот ваш контракт. Думали, ну, деловое соглашение, девчонка устроилась, Степану выгодно. А вы сейчас на себя не похожи. Так за деньги не переживают.
Маша посмотрела на него, и слезы наконец-то брызнули из глаз:
– Да плевать мне на его деньги! Забирайте всё, мне ничего не надо! Какая разница, что мы там в этих бумагах понаписали? Вы думаете, я из-за контракта тут стою? Да Степан за этот год мне роднее всех стал. Я без него жить не смогу, понимаете?
– Если с ним что-то случится, я ходить буду, дышать буду, матери помогать буду, но жизни во мне не будет. Если он уйдет, мне вообще ничего не нужно в этом мире.
Адвокат только вздохнул и отошел в сторону. Всем всё стало ясно без лишних слов.
Степан пришел в себя только через сутки. Операция прошла тяжело, но врачи сказали – крепкий мужик, выкарабкается. Машу пустили в реанимацию буквально на минуту. Она зашла, увидела его – бледного, под капельницами, с перебинтованной головой. Подошла тихонько, взяла его за руку. Рука была прохладная.
Степан открыл глаза, посмотрел на нее мутным взглядом и тихо-тихо прохрипел:
– Маша… Контракт же кончился… Ты чего тут?
Маша прижалась губами к его ладони, слезы текли прямо ему на кожу:
– Глупый ты, Степа… К черту твой контракт. Я с тобой буду, понял? Не уйду никуда.
Степан ничего не ответил, только слабо сжал ее пальцы.
***
Прошел ровно год.
В гостиной у Степана и Маши было тепло и шумно. Елку в этот раз наряжали сами, без всяких декораторов. Маша достала из коробок старые мамины игрушки – стеклянных зайчиков, шары с облупившейся краской, бумажные гирлянды. Дети Степана от первого брака, которые раньше редко приезжали, теперь с криками бегали вокруг елки и вешали конфеты на нижние ветки.
– Машенька, посмотри, я правильно этого мишку повесила? – Маргарита Николаевна улыбалась, подавая дочке старую игрушку. Она за этот год очень изменилась, перестала плакать, выглядела бодрой и спокойной.
– Да, мам, отлично. Давай его сюда, поближе к огонькам.
Степан обнял Машу. От его прежнего ледяного вида не осталось и следа. Авария и всё, что они пережили после нее, сильно его изменили. Он понял, что люди и чувства куда важнее любых бизнес-планов.
– Ну что, влюбленная моя дурочка, – тихонько рассмеялся он ей в шею. – Все пункты плана на сегодня выполнили? Оливье готов?
– Готов, Степа, готов, – Маша повернулась в его руках и поцеловала его. – И вообще, у нас теперь новые правила. Без всяких сроков действия.
Мать Маши посмотрела на них, тихонько вздохнула и улыбнулась. Ее девочка в безопасности, и ее любят.
