Муж ушел после 35 лет, потому что «устал от контроля» – а через два месяца вернулся за квартирой
Когда из дома уходит мужчина, с которым прожито тридцать пять лет, квартира не пустеет в один миг. Сначала из ванной исчезает пузатый флакон его лосьона, потом с кухонного подоконника пропадает газета со сканвордами, а в прихожей перестает пахнуть обувным гуталином.
Вадим ушел в прошлый вторник. Не к молодой любовнице, не в кризис среднего возраста – просто вытащил с антресолей свой старый синий чемодан на колесиках.
Аккуратно собрал вещи и переехал в съемную «однушку».
– Тома, мы выгорели. Давай поживем отдельно, я устал от контроля, – сообщил он, застегивая куртку.
Я не била тарелки из парадного сервиза, не кричала. Я просто закрыла за ним дверь и рухнула на банкетку, обитую потертым дерматином. На паркете, ровно возле стыка с плинтусом, остался маленький серый комочек уличной грязи, отвалившийся от его ботинка.
Я просидела, глядя на этот комочек, два или три часа. За окном по железному карнизу стучали капли дождя.
Мне пятьдесят восемь. Сын Денис со своей Аленой давно живут своей жизнью в ипотечной двушке и воспитывают двоих дошкольников, которых привозят мне раз в месяц. На счете у меня лежат деньги, оставшиеся от продажи родительской дачи, я не бедствую и ни от кого не завишу. Квартира эта принадлежит нам обоим, но на случай развода и дележа имущества я готова выкупить мужнину долю.
В пятницу вечером в прихожей лязгнул замок, и в квартиру вошел Денис. В руках он держал картонную обувную коробку. Из картона доносилось ритмичное шуршание.
– Мам, привет, – он неловко ткнулся губами в мою щеку. – Папа звонил. Говорил про то, что вы разъехались. Вот. Познакомься.
Он поставил коробку на пол. Из нее, цепляясь когтями за гофрированный край, вывалилось нечто черное. Размером с рабочую рукавицу. Белое пятно на груди, дрожащие тонкие лапы, блестящие глаза.
– Ему хозяйка нужна, – Денис отвел глаза к вешалке. – А то пропадет на улице. Ну и… чтоб тебе не скучно было. Агась?
Щенок пополз по паркету на полусогнутых лапах. Я молчала. В горле встал сухой ком. Пес дополз до моего домашнего тапка, ткнулся влажным носом в войлок и замер. Я медленно выдохнула, стянула с плеч пуховую шаль и пошла на кухню доставать из нижнего шкафчика старое блюдце.
Денис потоптался еще немного и ушел. Ни «мама, как ты», ни «может, помочь», просто пришел, отметился и ушел.
Впрочем, чего уж тут, он всегда такой был. Папин сыночек…
Прошла неделя. Как-то утром я проснулась раньше на два часа, долго лежала и не могла понять, в чем дело. А потом вспомнила: сегодня Вадиму исполняется пятьдесят девять.
Я встала и принялась хлопотать. Мои руки сами достали из холодильника пачку сливочного масла, отмерили граненым стаканом муку. Я раскатала коржи для «Наполеона», заварила крем на молоке. Воздух на кухне стал плотным, сладким, пах ванилином и горячей выпечкой.
– Зачем я это делаю? – думала я.
А потом решила, что пеку для себя. Торт, кстати, был вкусный.
Через месяц у Фунтика окрепли лапы. Он перестал путаться в собственных ушах и научился проситься на улицу, скребя когтями обшивку входной двери. В среду зарядил мелкий, косой дождь. Мы вышли в сквер за домом. Я натянула капюшон плащевки, перехватывая поводок поудобнее.
На скамейке под кленом под огромным синим зонтом-тростью сидела Анна Петровна из сорок второй квартиры.
– Томочка! – замахала она рукой в толстой вязаной перчатке. – С собачкой гуляешь? А Вадим-то твой, говорят, на Соколе осел?
Фунтик натянул поводок, обнюхивая размокший окурок в луже. Я до упора нажала кнопку рулетки.
– Ох… – Анна Петровна наклонилась вперед, вода с ее зонта струей полилась на асфальт. – Мужики, они такие. Мой тоже к диспетчерше бегал. А как спину прихватило – приполз. И твой приползет, куда он денется от горячего-то супа! Ты сиди, жди. Перебесится.
Дождь затекал мне за шиворот. Пальцы, сжимающие пластиковую ручку поводка, онемели от холода. Я смотрела на серое, обвисшее лицо Анны Петровны, на ее стоптанные ботильоны, и у меня между лопаток пробежал колючий озноб.
– Мой суп, Анна Петровна, теперь ест только собака, – я намотала шнур поводка на кисть, подтягивая Фунтика к сапогам.
Вернувшись домой, я не стала включать телевизор с его вечными ток-шоу. Достала с верхней полки старый проигрыватель, сдула серую пыль с пластиковой крышки и поставила пластинку с джазом, из-за которой Вадим всегда морщился и уходил дымить на балкон. Звук саксофона хрипло наполнил гостиную.
Я сидела в кресле, смотрела, как Фунтик грызет резиновую кость, оставляя на ней глубокие следы мелких зубов, и слушала музыку.
– Если он и приползет, – подумала я, – то только делить имущество.
Я почти угадала.
Я протирала подоконники, собирая влажной тряпкой пыльцу от цветущих бегоний. В замке повернулся ключ, дверь открылась, и в прихожую ввалились трое: Вадим в своем драповом пальто, Денис и Алена.
Фунтик радостно вылетел в коридор здороваться, виляя всем телом, но Вадим брезгливо отпихнул его. Пес отлетел к обоям и обиженно тявкнул.
– Тома, сядь, – Вадим прошел в гостиную и бросил на стол прозрачную пластиковую папку.
Я узнала ее, это была папка, в которой муж хранил свои документы.
Я осталась стоять у входа, прислонившись спиной к дверному косяку. Влажная тряпка так и осталась зажатой в моей руке.
– Мам, – Денис начал теребить металлическую молнию на куртке.
Вниз-вверх. Взжик-взжик.
– У Алены отец тяжело слег. Нужна реабилитация. Платная. Мы с папой поговорили… В общем, эту трешку надо продавать. Возьмем две «однушки», тебе и папе. Тебе в Троицке, там лес рядом, собаке гулять хорошо. А разницу – на лечение Алениному отцу и нашу ипотеку закроем. Ты как насчет этого? Согласна, а?
Вадим стряхнул невидимую пылинку с рукава пальто.
– Семья должна помогать, Тома. Чего тебе одной делать в таких хоромах? Воздух за городом чище.
Алена обвела взглядом комнату. Заметила черную шерстинку на бежевой обивке дивана, брезгливо сморщила нос.
– И собаку эту, Тамара Ивановна, надо в приют сдать. Риелтор сказал, запах псины сбивает цену на десять процентов. Зачем он вам? Только грязь разводить перед показами.
Мои пальцы сжались на мокрой тряпке. Фунтик, словно почувствовав что-то, подошел ко мне и сел у правой ноги, прижавшись теплым боком к моей голени. В комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканьем настенных часов.
Я сделала два шага к столу. Швырнула мокрую тряпку прямо поверх пластиковой папки с документами. Вадим отшатнулся.
– В приют? – переспросила я. – Цену сбивает?
Я в упор посмотрела на Вадима.
– Квартира принадлежит нам двоим. Денис свою долю получил деньгами, когда они с женой брали ипотеку. Продажи не будет. Ни завтра, ни через год.
– Тома! – Вадим хлопнул широкой ладонью по столу, хрустальные рюмки в серванте звякнули. – Человек в беде!
– Это чужой мне человек, – я не отвела глаз. – Ты ушел, потому что устал от быта. За два месяца ты ни разу не поинтересовался, как я тут. Денис тоже ничем мне не помог, даже слова доброго не сказал, а только привез коробку со щенком, которого, как я понимаю, притащили домой дети, да Алена не пустила. Да, Денис?
Сын смущенно отвел глаза, и я поняла, что попала в точку. Он вдруг перестал дергать молнию и опустил руки по швам.
– Ты сделал все верно тогда, Денис, – продолжила я. – Этот пес меня вытащил. Он радуется мне, когда я просто прихожу из булочной. А вы пришли делить мои стены, пока я еще жива.
Я перевела взгляд на мужа.
– Хочешь свою долю – подавай в суд на раздел имущества. У меня на срочном вкладе лежат мамины деньги, я выплачу тебе половину стоимости по рыночной оценке. Ты не получишь здесь ни одного квадратного метра. А теперь – пошли вон.
– Вот ты как… – прошипел Вадим. – Ну посмотрим… посмотрим…
Они двинулись к входной двери.
– Денис, – окликнула я, – ключ от моей квартиры на тумбочку. Быстро!
Сын несогласно засопел, но ключ отдал.
Они выходили молча. Вадим долго искал рукав пальто, промахнулся дважды, зацепив подкладку. На прощание снова повторил, что будет подавать в суд.
– Делай как хочешь, – отозвалась я.
Октябрь через год выдался сухим и холодным. Под ногами в сквере шуршат жесткие дубовые листья. Фунтик – теперь это крупный, блестящий пес с широкой грудью и умными, внимательными глазами – бежит впереди, до упора натягивая длинный кожаный поводок.
По утрам я варю кофе, по вторникам и четвергам складываю в спортивную сумку форму и еду на пилатес.
С Вадимом нас развели зимой. Суд прошел за два заседания, я выкупила его долю. Знакомые говорят, он взял крошечную квартирку где-то за МКАДом и сожительствует с женщиной из своего отдела.
Денис меня заблокировал. Они с Аленой продали машину, влезли в микрозаймы, но отца невестки вытянули. Сын считает меня предательницей. Внуков я не видела ровно год…
Жалею ли я о муже? Ничуть. Но верно ли я поступила, вытолкав взашей не только Вадима, но и сына с невесткой?
