Сын привел девушку жить к нам и заявил, что готовить на всех придется мне. Оставила пустой холодильник и уехала к подруге
— Мам, знакомься, это Кристина. Она у нас поживёт пока.
Я стояла в прихожей с пакетом из аптеки в руке. Капли для глаз — у меня уже неделю что-то с правым, лопнул сосуд. Я зашла после работы в «Озон-пункт», забрала, поднялась на седьмой этаж, открыла дверь — а в коридоре пять чемоданов. Пять. Большой розовый, два средних бежевых и два маленьких с какими-то наклейками. И Кристина — я видела её до этого два раза: один раз мельком летом на остановке, и потом в кафе на дне рождения сына. Тогда она была в платье и с локонами. Сейчас — в спортивных лосинах и футболке Артёма, той самой, серой, которую я в прошлом месяце ему гладила.
— Здрасьте, — сказала она и тут же отвернулась к зеркалу. Поправила волосы.
Артём стоял рядом, в руках телефон. Двадцать пять лет ему. Двадцать пять. Я родила его в двадцать четыре, и вот этот человек с щетиной и в худи уже спокойно говорит мне: «она у нас поживёт», — как будто докладывает погоду.
— Пока — это сколько? — спросила я.
— Ну, мам. Посмотрим. У неё с мамой сложно, ну ты в курсе.
Я не была в курсе. Я знала только, что Кристину звать Кристина, что она работает парикмахером где-то в районе метро, что они с Артёмом вместе восемь месяцев и что один раз она приходила к нам ужинать — съела два кусочка курицы и сказала, что углеводы не ест. Больше я ничего о ней не знала. Ни фамилии, ни телефона её матери, ни даже сколько ей лет. Потом узнала — двадцать три.
— Артём, — сказала я тихо, — выйди со мной на кухню.
Он закатил глаза — я видела это движение, я родила этот закат глаз, — но пошёл.
На кухне пахло борщом. Я в воскресенье сварила большую кастрюлю, ещё котлеты налепила, поставила в холодильник. Муж был на вахте — он у меня инженер, ездит в Тюмень на три недели, потом неделю дома. Сейчас была вторая неделя его смены. И я как раз планировала тихую неделю: работа, дом, сериал перед сном, в выходные к маме на дачу.
— Мам, ну чего ты, — Артём встал у холодильника, привалился, скрестил руки. — Ну поживёт, не объест же она тебя.
— Артём. Ей двадцать три. Тебе двадцать пять. Вы знакомы восемь месяцев. И ты приводишь её жить ко мне.
— Не к тебе, мам. К нам. Это и моя квартира тоже.
Я тут же замолчала. Потому что формально — да. Прописан. И всё-таки — квартира была наша с Виктором, заработанная за двадцать лет ипотеки, последний платёж я вносила в позапрошлом году сама со своей премии, и Артём этого даже не заметил.
— Хорошо, — сказала я. — А с её мамой действительно что-то серьёзное?
— Ну, они поругались. Крис не хочет туда возвращаться.
— Из-за чего?
— Мам, ну какая разница. Из-за чего люди ругаются. Ну вот ругаются.
И ушёл к ней. Я слышала, как она в гостиной включила музыку — что-то ритмичное, без слов.
Я постояла, посмотрела на борщ. Подумала: ладно, разберёмся. Может, действительно неделя-две, может, у девочки правда беда. Я ведь не зверь. Достала кастрюлю, поставила на плиту греться. Из морозилки вытащила полуфабрикаты, которых там было полно, потому что я всегда впрок. Накрыла на троих. Лазанью я делать не собиралась — но раз гость в доме, надо что-то посущественнее борща. Достала фарш, тесто, сыр. Три часа возилась. Три часа. В девять вечера позвала их к столу.
Кристина пришла в той же серой футболке Артёма. Села. Посмотрела на тарелку.
— Ой, а это что?
— Лазанья.
— А-а. Я углеводы не ем. После шести вообще.
И отодвинула тарелку. Артём положил себе порцию, начал есть, не глядя на меня. Я постояла секунду, потом села. Молча. Доела свою. Молча. И пошла мыть посуду.
В половине одиннадцатого я легла спать. Лежала и думала: завтра поговорю с Артёмом нормально, по-взрослому. Скажу, что неделя — хорошо, две — пусть. Но дальше — пусть снимают. Я устала. Мне сорок девять, я двадцать пять лет на этой кухне.
Утром всё стало хуже.
***
Я встала в шесть, как обычно. Сварила кофе, поджарила себе тост. На столе лежал чек из «Пятёрочки» — я его забыла убрать с вечера. Шесть тысяч двести рублей. Это я в субботу закупилась — творог, сыр, овощи, мясо, фрукты, моющие. На неделю. На себя и Артёма, который ест, как два грузчика.
В половине восьмого вышла Кристина. В моём халате. Я его узнала — синий, плюшевый, подарок мужа на восьмое марта три года назад. Она его взяла из шкафа в коридоре. Не спросила. Просто взяла.
— Доброе, — сказала я.
— Угу.
Села, налила себе кофе из моей турки. Открыла телефон. Я смотрела на свой халат, на свою турку, на свою кухню и молчала. Подумала — ладно, девочка только проснулась, не буду цепляться.
Потом вышел Артём. Тоже сел. Тоже налил кофе. Увидел чек на столе, взял его, повертел в руках.
— Ого, мам, шесть тысяч за один поход? Ты прикинь.
— Это на неделю.
— Ну ты всё равно прикинь. Нас же теперь трое. Тебе надо как-то бюджет пересмотреть.
Я поставила чашку.
— Мне?
— Ну да. Ты же лучше готовишь, ты умеешь экономить, ты в продуктах разбираешься. Крис вообще не умеет, она парикмахер, у неё руки заняты. А я работаю. Ну ты же мать, мам.
— Артём, — сказала я. — Ты сейчас всерьёз?
— А что? Я тебе с зарплаты добавлю, если что. Только ты прикинь, чтоб без жирного. Крис не ест жирное.
— И без углеводов, — добавила Кристина, не поднимая глаз от телефона. — Я держу форму.
Они сидели рядом, оба в моих халатах — Артём в старом отцовском, тёмно-синем, — и спокойно объясняли мне, какой у меня будет рацион. Я смотрела на них и думала: они же не шутят. Они правда так решили. Артём, мой сын, которого я кормила грудью, водила в первый класс, лечила от ангины, отпаивала чаем с малиной, провожала в армию, встречала из армии, потом устраивала на работу через знакомую, потом помогала с первой квартплатой, когда он съехал на год и не справился — он сейчас сидит и говорит мне, что я буду готовить на его девушку, которая два дня назад зашла в этот дом.
— А она сама что — не умеет готовить? — спросила я Кристину.
— Я не люблю, — она пожала плечами. — Мне это скучно. Я лучше клиентов запишу.
— А ты, Артём?
— Мам, ну ты чего. Я устаю.
Я уже не злилась. Это было что-то другое — холодное, тяжёлое, осело внизу живота. Я встала, открыла холодильник. Там стояло всё — борщ, котлеты с вечера, сыр, овощи, йогурты. Всё, что я купила на свои шесть двести. Всё, к чему мои руки прикасались. И тут же я подумала про тётю Галю с пятого этажа — одинокая, восемьдесят два года, дочка раз в месяц приезжает, пенсия двенадцать тысяч. Я ей иногда суп отношу. Иногда. Она каждый раз плачет.
Закрыла холодильник.
— Хорошо, — сказала я. — Я подумаю.
— Ну вот и нормально, — Артём улыбнулся, потянулся за круассаном. — Мам, ты лучшая.
Кристина уже не слушала. Она смотрела в телефон и шевелила губами — наверное, считала что-то про клиентов.
Я надела куртку, взяла сумку.
— Ужин сегодня сделаешь? — кинула Кристина мне в спину. — Только что-нибудь лёгкое. У меня тренировка.
Я не ответила. Закрыла дверь. В лифте посмотрела на себя в зеркало — лицо ровное, спокойное, никаких эмоций. Хорошо. Я ведь мать, а не повариха. Сейчас на работу. На работе подумаю.
В обед я вышла на улицу, села на лавочку у офиса, набрала сестру.
— Лариса. Привет.
— О, Маришка! Что у тебя?
— Слушай. Ты в феврале говорила — приезжай в любой момент. Это в силе?
Сестра молчала секунду.
— Мариш. Что случилось.
— Долго объяснять. Можно я к тебе на недельку?
— Да хоть на месяц. Когда?
— Я подумаю до вечера. Спасибо.
Положила трубку. Доела бутерброд. Вернулась в офис, доработала смену. Никому ничего не сказала. Даже Ирке, с которой пятнадцать лет за соседними столами.
***
Домой я пришла в семь.
Открыла дверь — в прихожей куртка Артёма брошена прямо на пол. Кроссовки Кристины посреди коридора. Из гостиной — звук телевизора, какой-то сериал, кто-то по-английски говорит, перевод закадровый. Я прошла на кухню.
Кухня была разгромлена. Сковородка с засохшей яичницей на плите. Две тарелки с остатками макарон на столе. Чашки. Пакет от чипсов. Крошки. Стол, который я утром оставила чистым, был похож на барную стойку после трёх ночи.
Я стояла в дверях и смотрела.
— Привет, мам! — крикнул Артём из гостиной, не оборачиваясь. — Мы тут что-то поели, а ужин ты привезёшь, да?
— Я не привезла.
— А-а. Ну ты приготовишь. Только быстро, лады? Крис голодная.
Кристина из дивана подняла руку, помахала, не отрываясь от экрана.
Я тут же отвернулась, прошла в свою спальню и закрыла дверь. Села на кровать. Постояла. Подышала. Достала телефон. Открыла приложение «Победы». Москва — Краснодар, ближайший рейс. Завтра в четыре утра вылет. Четырнадцать тысяч. Около четырнадцати — точнее, четырнадцать сто пятьдесят. Я нажала «купить» и оплатила картой «Мир». Билет упал в телефон. Я даже не задумалась — обычно я три раза проверяю каждый платёж, а тут пальцы сами всё сделали. Руки не дрожали. Совсем. Скинула рейс сестре в Телеграм одной строкой: «Прилёт в два ночи, Внуково — Краснодар, Победа». Лариса ответила сразу: «Встречу».
Потом набрала мужа. Виктор взял на пятом гудке — связь в вахтовом посёлке плохая.
— Мариш? Случилось?
— Вить. Артём привёл девушку жить. Они вдвоём решили, что я теперь готовлю на всех. Я уезжаю к Ларисе. На неделю или больше.
Он молчал секунд пятнадцать. Я слышала, как у него на фоне работает вентилятор.
— Ты уже билет купила?
— Купила.
— Когда вылет?
— В четыре утра.
— Деньги есть?
— Есть.
— Хорошо. Я с ним поговорю по приезду. И с ней. Поезжай, отдохни. Ты молодец.
— Вить.
— Что?
— Ты не сердишься?
— Мариш. Я двадцать шесть лет с тобой живу. Я знаю, что ты не из-за пустяка. Поезжай.
Я положила трубку. Села на кровать. Внутри было тихо. Ведь так было всю жизнь — терпела, разруливала, тянула, всё-таки мать, всё-таки жена, всё-таки старшая в семье. И вот первый раз за столько лет — внутри тихо. Не страшно, не стыдно, не жалко. Тихо.
Из гостиной раздалось:
— Мам! Ну ты там скоро?
Я открыла дверь, прошла на кухню. Достала из морозилки пельмени, бросила в кастрюлю с водой. Через двенадцать минут поставила тарелки на стол. Они пришли, сели, начали есть. Я тоже села, взяла себе несколько штук. Молча жевала. Они уже говорили о каком-то блогере, я не вникала.
— Мам, а соус есть? — спросил Артём.
— В холодильнике.
— А подашь?
Я встала, достала кетчуп, поставила на стол. Села обратно.
— А лук обжаренный? — Кристина.
— Нет.
— Ну ничего, — она вздохнула, как будто я её разочаровала.
Я доела, отнесла свою тарелку в раковину, помыла её. Их тарелки оставила им. Сказала:
— Я пойду пораньше лягу, голова болит.
— Угу, — Артём не оторвался от телефона.
Зашла в спальню. Закрыла дверь. И только тогда у меня всё-таки дрогнула рука. Один раз. Я села, выдохнула, открыла шкаф. Достала чемодан.
***
В пять утра я уже почти вышла.
Чемодан собрала ночью — тихо, не зажигая верхнего света, только настольной лампой. Бельё, два свитера, джинсы, документы, зарядки, косметичка. В половине пятого я зашла на кухню.
Открыла холодильник.
Там стояло всё. Кастрюля борща — почти полная, я в понедельник новую сварила. Контейнер с котлетами — двенадцать штук. Сыр пошехонский, триста грамм. Колбаса варёная. Йогурты — шесть штук, я их Артёму с детства покупаю, он любит черничные. Творог. Овощи в нижнем ящике — помидоры, огурцы, перец. Пачка масла. Молоко. Два десятка яиц.
Я достала из-под мойки большой пакет, синий, плотный, для строительного мусора. И начала складывать.
Кастрюлю — целиком, с крышкой. Котлеты — контейнером. Сыр, колбасу, йогурты, творог, овощи, масло, молоко, яйца. Всё. Пакет получился тяжёлый, килограмм восемь, я еле подняла. Морозилку трогать не стала — там пельмени фабричные, рыба замороженная, ягоды. Это они и сами разморозят, если захотят. А то, что я готовила своими руками, и то, что покупала на свои шесть двести, — это поехало вниз.
Я тут же вышла, не закрывая дверь квартиры, спустилась на лифте на пятый. Было уже почти шесть утра. Позвонила в шестьдесят седьмую.
Тётя Галя открыла в халате, с заспанным лицом. Восемьдесят два года, маленькая, седая.
— Мариночка? Случилось что?
— Тёть Галь. Я уезжаю на неделю с лишним. Холодильник у меня полный, продукты пропадут. Возьмите, пожалуйста. Тут борщ, котлеты, всё свежее.
Она посмотрела на пакет, потом на меня. Потом её глаза заблестели. Она у меня этот борщ ела пять раз за два года. Каждый раз говорила: «Мариночка, ты как родная».
— Господи. Маришенька. Спасибо. Я заплачу, ты сколько хочешь?
— Тёть Галь, ничего не надо. Просто кушайте.
Она обняла меня. От неё пахло мятным чаем и старостью. Я обняла в ответ. Внутри было что-то странное — горячо и легко одновременно. Ведь это была не еда. Это была я. Двадцать пять лет же я кормила. И сейчас я отдала эту еду тому, кто скажет «спасибо».
Поднялась обратно. Холодильник стоял пустой — только морозилка внизу набита и на дверце майонез, горчица, две банки варенья. Я закрыла его. Достала из ящика стикер — жёлтый, на клейкой основе. Ручку. Подумала секунду. Написала.
«Артём. Я готовлю двадцать пять лет. Хватит. Продукты, что были в холодильнике, я покупала на свои. Раздала. Кристина — взрослая, умеет в кафе заказывать. Кто хочет есть — тот готовит. Я уехала к тёте Ларисе. Не звоните неделю. Мама.»
Прилепила на пустую дверцу. Взяла чемодан. Постояла в коридоре. Посмотрела на закрытую дверь их комнаты — оттуда не доносилось ни звука, спят. Даже не глянула на их дверь второй раз. Я уже не оборачивалась.
Вышла. Закрыла квартиру на оба замка. Спустилась. Такси ждало у подъезда — я вызвала за десять минут. Шесть утра, ещё темно, морозно, февраль. Водитель загрузил чемодан, я села на заднее сиденье.
— Во Внуково?
— Да.
— Поехали.
В четыре пятнадцать самолёт оторвался от полосы. Я смотрела в окно на огни города, которые проваливались вниз, и думала только одно: тысяча восемьсот километров. Тысяча восемьсот километров между мной и моей кухней. Никогда в жизни я не уезжала так далеко одна.
В два часа ночи по местному я вышла в зале прилёта Краснодара. Лариса стояла с табличкой «Маришенька, ты дома». Она это сделала специально, я знаю — она так шутит с детства.
Я тут же расплакалась. Первый раз за сутки. Не от обиды — от облегчения.
— Поехали, дура моя, — сказала Лариса и забрала у меня чемодан.
***
Девятый день в Краснодаре.
Я живу у сестры. Сплю в маленькой комнате, окно выходит во двор, утром солнце, кофе на балконе, плюс девять — для февраля это лето. Я не готовлю. Лариса работает удалённо, заказывает доставку, иногда мы вместе варим что-то простое — макароны, сырники. Я гуляю по городу одна. Хожу в музей. Сижу в кафе по часу с одной чашкой. Сплю по восемь часов и впервые за полгода не просыпаюсь в три ночи.
Артём звонил в первый день пять раз. Я не взяла. На второй день он написал в Телеграм: «Мам, ты серьёзно? Это вообще нормально?» Я не ответила. На третий день написал длинное — что я «повела себя по-детски», что «так не поступают взрослые люди», что «Крис в шоке». Я прочитала и закрыла.
Кристина уехала на третий день. К своей маме. Они, видимо, помирились. Артём остался один в квартире, без еды в холодильнике, без меня. Звонил отцу. Виктор ему сказал: «Сын, разбирайся сам, мать вернётся, когда сочтёт нужным». И положил трубку. Мне муж написал вечером того же дня — короткое сообщение: «Поговорил. Не дави на себя, отдыхай».
Артём ест роллтоны. Я знаю, потому что он выложил в семейный чат фотку — лапша в кружке, подпись: «Спасибо, мам, за заботу». С грустным смайликом. Я даже не вздрогнула.
Виктор приезжает с вахты через четыре дня. Сказал — заберёт меня сам, на машине. Сначала отдохнём вдвоём пару дней у Ларисы, потом домой. К тому моменту Артём, может быть, поймёт. А может, не поймёт. Это уже не моя забота.
Те же слова я повторяю сестре каждый вечер на балконе: я же ему мать, а не прислуга. Двадцать пять лет — это не «вечный долг». Это просто двадцать пять лет.
Сестра кивает и наливает мне ещё чая. И тогда же я понимаю — впервые за долгое время никто меня не ждёт у плиты.
Перегнула я тогда с пустым холодильником и запиской? Или двадцать пять лет терпения дают такое право?
А вы как считаете, девочки?
