В 90-е я привыкла жить на воде и картошке — пока сын не принёс домой сосиску в тетрадном листке. В тот день я уволилась из НИИ
Про девяностые сейчас вспоминают по‑разному. Кто с ностальгией, кто с ужасом. А я помню пустой холодильник и кастрюлю с жидкой кашей на плите.
Тогда я работала в научно‑исследовательском институте. Красиво звучит — старший научный сотрудник. Только зарплату нам не платили по три-четыре месяца. Сначала все терпели. Говорили: «Ну сейчас тяжело, страна перестраивается». Потом — «вот-вот начнут финансировать». Потом просто перестали говорить.
Я жила с мамой и сыном. Саша тогда учился во втором классе. Маме было уже за семьдесят, но она держалась. Даже пыталась меня подбадривать:
— Ничего, Леночка, переживём. Не война.
И правда — не война. В магазинах что-то было. Картошку можно купить. Макароны. Крупу. Иногда я брала самую дешёвую тушёнку. Мы растягивали банку на три дня: чуть-чуть в кашу, чуть-чуть в суп. И стирали целлофановые пакетики.
И ведь ко всему привыкаешь. Это самое страшное. Сначала тяжело, унизительно, тревожно. А потом — будто норма. Ну да, денег нет. Ну да, питаемся скромно. Зато интеллигенция. Зато я «в науке».
Мама начала собирать бутылки. Тогда многие собирали — стекло принимали. Она говорила, что просто гуляет, «разминается». Но я видела её сумку, тихо звякающую в прихожей.
Мне было стыдно. Но я ничего не меняла.
В институте мы ходили по коридорам, обсуждали статьи, спорили о перспективах. Делали вид, что всё вот-вот наладится. Что нельзя бросать дело жизни из-за временных трудностей. Что «торговать на рынке» — это падение.
Я тоже так думала. Наверное, хотела так думать.
А потом Саша однажды пришёл из школы и с порога закричал:
— Мам, смотри!
В руках у него был аккуратно сложенный клетчатый листок из тетради. Он развернул его на кухонном столе. Внутри лежала сосиска.
Обычная, школьная.
— Нам сегодня дали на обед! — радостно сообщил он. — Я не стал есть. Я вам с бабушкой принёс.
Он сиял. Гордился собой.
Я смотрела на эту сосиску и вдруг почувствовала, как у меня всё внутри переворачивается. Восемь лет ребёнку. Ему дали редкую вкусную вещь — а он не съел. Принёс домой.
Потому что знал.
Потому что привык, что дома мясо — редкость.
Я тогда отвернулась к окну, чтобы он не видел моего лица. Мне было не просто стыдно. Мне стало страшно. Я вдруг увидела себя со стороны: взрослая женщина, образованная, принципиальная. И мальчик, который экономит школьный обед ради матери и бабушки.
В ту ночь я почти не спала. Лежала и думала: чего я жду? Что кто-то вспомнит про наш институт? Что государство внезапно начнёт платить? Что всё само рассосётся?
Перемены, конечно, когда-нибудь наступят. Но мы-то не бессмертные. И кушать хочется прямо сейчас.
Утром я пришла на работу и написала заявление. Без громких речей. Начальник удивился:
— Елена Викторовна, вы же понимаете, сейчас всем трудно.
— Понимаю, — ответила я.
Коллеги смотрели по‑разному. Кто-то с сочувствием, кто-то с лёгким презрением. Одна знакомая сказала почти в лицо:
— Ты что, на рынок пойдёшь? После всего?
Да, пошла.
Сначала было тяжело. Я не умела торговаться, не умела зазывать покупателей. Краснела, путалась в ценах. Но деньги — живые, настоящие — я впервые за долгое время принесла домой уже через неделю.
Мама молча пересчитала купюры и вдруг заплакала.
Потом я начала ездить за товаром. Сначала с другими, потом сама. Челнок с огромной сумкой — кто бы мог подумать? Я, с кандидатской степенью.
Меня называли спекулянткой. Говорили, что я «продала мозги за тряпки». Некоторые бывшие коллеги демонстративно переходили на другую сторону улицы.
Было больно. Я ведь не перестала любить науку. Я просто больше не могла смотреть на сына, который приносит домой несъеденную сосиску.
Постепенно дела пошли лучше. Мы перестали считать каждый кусок хлеба.
Со временем у меня появился маленький магазин. Потом ещё один. Я научилась вести дела, разбираться в поставщиках, платить налоги. Это была совсем другая жизнь. Без научных конференций, но с реальной ответственностью.
Саша вырос. Закончил университет — тот самый, о котором я когда-то мечтала для себя. Работает сейчас в научной сфере. Иногда рассказывает о своих проектах, и у него горят глаза. Я слушаю и думаю: хорошо, что он может заниматься тем, что любит. Не потому что «надо выживать», а потому что хочет.
Мама успела пожить спокойно. Мы лечили её, когда понадобилось. Покупали лекарства, не выбирая между таблетками и продуктами. Она часто повторяла:
— Правильно ты тогда всё решила.
А я иногда вспоминаю тот день и свой странный ступор до него. Как будто я ждала разрешения изменить жизнь. Как будто бедность — это обстоятельство, к которому надо приспособиться.
К плохому действительно привыкаешь. Сначала сопротивляешься, потом терпишь, а потом начинаешь считать это нормой. И даже защищаешь эту норму, потому что страшно шагнуть в неизвестность.
Я не стала героиней. Я просто испугалась в тот момент — не за себя. За сына.
И если меня сейчас спрашивают, жалею ли я, что ушла из науки, я не знаю, что ответить. Наверное, немного жалею. Это была часть меня.
Но куда страшнее было бы жалеть о другом — что я так и осталась ждать лучших времён, пока мой ребёнок учится делить одну сосиску на троих.
