«Мне ровесницы не интересны, я еще ого-го!»: заявил 60-летний сосед, отвергнув мои пироги. Вскоре ему потребовалась помощь
Знаете, бывают такие ситуации, когда искренний порыв души оборачивается против тебя же самого, да еще и в такой нелепой форме, что не знаешь — плакать или смеяться.
Мы с Николаем Петровичем соседи по лестничной клетке уже лет пятнадцать. Жили всегда мирно: здоровались, иногда обсуждали квитанции за коммуналку или произвол управляющей компании.
Год назад он овдовел. Тяжело переносил утрату, сильно сдал, ходил серый, как пепел. Весь подъезд ему сочувствовал. Я по-соседски старалась его поддержать: то судка с борщом занесу, то просто на площадке остановлюсь, выслушаю.
Но пару месяцев назад Петровича словно подменили. Видимо, кризис какого-то там возраста накрыл его с опозданием, но с утроенной силой. Началось с того, что он сбрил свои солидные усы, которые носил, кажется, с прошлого века.
Потом в мусоропровод полетели его вельветовые пиджаки и стоптанные туфли. Вместо них сосед облачился в узкие джинсы, какие-то кислотные кроссовки и худи с непонятными английскими надписями.
Но Бог бы с ней, с одеждой. Изменилось поведение. Он перестал откликаться на отчество, требуя называть себя исключительно Николаем. Купил в кредит огромный черный внедорожник, хотя до работы ему ехать пятнадцать минут на трамвае, и стал включать музыку так, что у меня на кухне дребезжали чашки.
В ту субботу я затеяла выпечку. Напекла пирогов с капустой и яблоками по бабушкиному рецепту. Аромат стоял на весь этаж — уютный, теплый, домашний. Смотрю на целую гору румяных пирожков и думаю: дай-ка угощу соседа. Все-таки один живет, кто ему еще домашнего напечет?
Беру красивую тарелку, выкладываю самые пышные пироги, накрываю салфеточкой и звоню в соседнюю дверь.
Открывает Петрович. Точнее, Николай. Одет с иголочки, пахнет каким-то резким парфюмом так, что у меня аж глаза заслезились. Оглядел он меня с ног до головы, потом посмотрел на тарелку с пирогами, и лицо его скривилось в такой снисходительной ухмылке, что я даже растерялась.
— Зинаида, — говорит он тоном утомленного аристократа, — вы, конечно, женщина хорошая, но давайте сразу расставим точки над «и». Я понимаю ваши намерения. Мужчина я видный, свободный, обеспеченный. Но вы зря стараетесь с этими своими пирогами и борщами. Мне ровесницы не интересны, я еще ого-го! Мне нужна муза, молодая энергетика, понимаете? А эти ваши углеводы мне ни к чему, я теперь на кето-диете.
Я так и замерла с протянутой тарелкой. Мне пятьдесят восемь лет, я счастлива в браке (мой муж в это время как раз был на рыбалке), у меня двое внуков. И в мыслях не было флиртовать с этим престарелым Ромео! А он, видимо, решил, что я пытаюсь проложить путь к его сердцу через желудок.
— Знаете что, Николай Петрович, — процедила я, чувствуя, как щеки горят от возмущения. — Ешьте свою кето-диету. А пироги я лучше дворовым собакам отдам, от них благодарности больше.
Развернулась и ушла в свою квартиру, хлопнув дверью. Было ужасно обидно. Больше мы не общались. Если сталкивались у лифта, я молча отворачивалась.
А Петрович продолжал молодиться. Вскоре я стала замечать, что к нему захаживают девицы. Именно девицы, лет по двадцать пять, не больше. Они хихикали на лестничной клетке, курили электронные сигареты, оставляя после себя приторный запах клубники, и громко хлопали дверью его машины.
Сосед ходил гоголем, хоть и было видно, что эти «молодые энергетики» вытягивают из него последние силы: под глазами залегли черные круги, а походка стала какой-то шаркающей.
Развязка этой комедии случилась в конце ноября. Выпал первый снег, подморозило. Я возвращалась вечером из магазина с тяжелыми пакетами. Захожу в подъезд, вызываю лифт. И тут слышу сверху, с лестничного пролета между первым и вторым этажом, странные звуки — то ли стон, то ли скулеж.
Поднимаюсь по ступенькам и вижу картину маслом. На площадке, скорчившись в неестественной позе, сидит наш «ого-го» Николай Петрович. Лицо серое, испариной покрыто. Одной рукой за поясницу держится, другой за перила цепляется.
А рядом стоит его очередная «муза» — длинноволосая блондинка в короткой курточке и с губами, накачанными так, что они едва помещались на лице. Стоит, брезгливо морщится и тычет нарощенным ногтем в экран смартфона.
— Коль, ну ты чего? — капризно тянет она. — Мы же в клуб собирались. Я столик забронировала, девочки ждут. Ты вставать думаешь или как?
— Линочка, деточка, — хрипит Петрович, — подожди… Спину прихватило… Стрельнуло так, что в ногу отдает. Не могу пошевелиться. Вызови скорую…
— Какую скорую? — возмутилась Линочка. — Я в медицинском не училась. У меня такси подъехало, с ожиданием капает. Давай, ты тут сам как-нибудь, таблеточку выпей. Завтра наберешь!
Она легкомысленно чмокнула воздух где-то в метре от его щеки, перешагнула через стонущего кавалера и, цокая каблуками, упорхнула вниз по лестнице. Хлопнула входная дверь.
Петрович остался сидеть на грязном бетоне. Он попытался пошевелиться, но только глухо застонал от боли.
Я постояла пару секунд. Вспомнила его снисходительный тон, слова про ровесниц, отвергнутые пироги. По-хорошему, надо было пройти мимо. Сказать: «Ну что, муза помогла?». Но мы же люди, старой закалки, мы так не умеем.
Я поставила пакеты, подошла к нему.
— Что, Николай Петрович, кето-диета подвела? Или энергетика оказалась слишком мощной?
Он поднял на меня глаза. В них уже не было ни спеси, ни самоуверенности. Только боль и отчаяние загнанного зверя.
— Зин… Зинаида Сергеевна… — прошептал он помертвевшими губами. — Помоги, ради Христа. Скрутило так, что дышать не могу.
Я вздохнула. Достала телефон, набрала 112. Потом позвонила мужу, который уже был дома. Вместе с Сергеем мы кое-как подняли нашего горе-любовника, занесли в его квартиру и уложили на диван. Ждали скорую вместе с ним.
Врачи констатировали острую люмбалгию, проще говоря — тяжелейший приступ радикулита, спровоцированный переохлаждением и неадекватными физическими нагрузками. Врач, молодой парень, выписывая рецепты, качал головой:
— Ну вы даете, папаша. В вашем возрасте по морозу в тонкой курточке форсить, да тяжести таскать. Вам бы сейчас в тепло, мазями растираться, да бульончик пить.
Петровича не забрали в больницу, оставили лечиться дома, сделав мощный обезболивающий укол.
Три дня он лежал пластом. Никакие Линочки, Светочки и прочие музы ни разу ему даже не позвонили, не говоря уже о том, чтобы прийти. За лекарствами в аптеку бегал мой муж, а я варила ему куриный бульон и носила три раза в день.
На четвертый день ему стало легче. Он смог сам сидеть на кухне. Я принесла ему очередную порцию супа. Он ел молча, опустив глаза в тарелку. В своих растянутых домашних трениках и старом свитере он снова стал похож на нормального пожилого человека, а не на постаревшего тинейджера.
— Спасибо вам, Зинаида, — вдруг тихо сказал он, не поднимая головы. — И вам, и Сергею. Если бы не вы… лежал бы я там на бетоне.
— Ешьте, Николай Петрович, поправляйтесь, — спокойно ответила я.
— А я ведь дурак старый, — горько усмехнулся он. — Думал, за деньги можно молодость купить. Думал, они на меня смотрят. А они на машину мою смотрели, да на кошелек. Чуть не сдох там на лестнице, а она даже не обернулась. Вы уж простите меня за те слова, Зинаида. И за пироги простите. Дурак я.
Я ничего не стала отвечать, просто забрала пустую тарелку и ушла. Сейчас Петрович ходит с палочкой — спина до конца так и не отпустила. Машину свою модную продал, говорит, тяжело забираться.
Снова стал носить теплые куртки и здороваться по имени-отчеству. Иллюзии разбились о суровую реальность в виде радикулита на холодной лестнице.
А я вот иногда думаю: правильно ли я сделала, что помогла ему тогда? Ведь он оскорбил меня, втоптал в грязь мою искреннюю заботу. Многие мои подруги, когда я им рассказываю эту историю, крутят пальцем у виска:
«Зинка, у тебя гордости нет! Надо было перешагнуть и мимо пройти, пусть бы его эти малолетки спасали!».
Но я так не могу. Хотя осадок, честно говоря, на душе остался.
А как бы вы поступили на моем месте? Прошли бы мимо человека, который так нагло плюнул вам в душу, или тоже кинулись бы помогать, забыв про обиды?
