Мать в 50 лет выглядит намного хуже отца – и ещё удивляется, что он ушёл
Ирина увидела их обоих в один день.
Так получилось — не планировала. Утром заехала к матери, вечером столкнулась с отцом в кафе возле работы. Между этими двумя встречами прошло часов шесть. Но именно в тот день что-то внутри щёлкнуло.
Мать открыла дверь в старом халате — застиранном, когда-то голубом, теперь непонятного цвета. Волосы собраны кое-как, немытые, с сединой у корней. Квартира за спиной тёмная: шторы задёрнуты, хотя на улице был октябрь, но солнечный, хороший день.
— Ирочка, — сказала мать. — Заходи.
Зашла. На кухне — посуда в раковине, на столе чашка с остывшим чаем. Тамара села на своё место — то, где всегда сидела, — и начала говорить. Ирина слушала.
— Как он мог. Двадцать шесть лет. Я ему всё — молодость, здоровье, всё в эту семью. А он взял и ушёл. К какой-то. Ему пятьдесят четыре года, Ира, пятьдесят четыре — и туда же, как мальчишка.
Ирина кивала. Пила чай. Смотрела на мать.
Вечером зашла в кафе возле работы — просто выпить кофе, передохнуть. И увидела отца.
Он сидел за столиком у окна — в тёмно-синей рубашке, побритый, с аккуратной стрижкой. Рядом женщина — не молодая, Ирина сразу отметила, лет пятидесяти, обычная, ничего особенного. Но они смеялись над чем-то — легко, как смеются люди, которым хорошо рядом друг с другом.
Отец увидел Ирину. Улыбнулся — чуть виновато, но улыбнулся.
— Ириш. Познакомься, это Наталья.
Ирина поздоровалась. Сказала несколько слов — ни холодно, ни тепло. Взяла кофе навынос, ушла.
Ехала домой и думала: им по пятьдесят четыре года. Обоим. Ровесники. Но мать с утра — в тёмной квартире, в застиранном халате, с немытыми волосами. А отец — вот так. В рубашке, смеётся.
***
Отец ушёл полгода назад. Ирина тогда не могла говорить с ним неделю — так была зла. Двадцать шесть лет, двое детей, общая жизнь — и взял, и ушёл. Предал мать. Другого слова не было.
Мать звонила каждый день. Иногда по два раза.
Ирина выслушивала — по полчаса, по сорок минут. Мать говорила одно и то же, по кругу: «как он мог», «я ему жизнь отдала», «мужчины все одинаковые», «я думала, мы до конца». Ирина говорила: «мам, я понимаю», «мам, всё будет хорошо», «мам, он не стоит твоих слёз».
Говорила — и верила. Или старалась верить.
После того октябрьского дня стало труднее.
***
Подруга Юля спросила как-то за ужином:
— Ир, ну как твоя мама?
— Плохо. Не выходит почти никуда, квартира запущена. Звонит каждый день, говорит одно и то же.
— А отец?
Ирина помолчала.
— Видела его на той неделе. С этой своей Натальей. — Пауза. — Юль, они ровесники. Мама и эта Наталья — почти одного возраста. Но мама выглядит как… не знаю. Как будто ей семьдесят уже.
Юля смотрела на неё.
— Ир, твой отец — предатель. Это факт, я не спорю. Но твоя мама… она сдалась лет десять назад. Просто никто не замечал — ни она сама, ни он поначалу.
— Это не повод уходить.
— Не повод. Но причину понять можно?
Ирина молчала. Понять — да. Понять можно. Но понять и принять — разные вещи. Отец всё равно виноват. Должен был говорить, а не молчать годами и уйти в один день с чемоданом.
***
Тамара говорила всем — подругам, соседке с пятого этажа, двоюродной сестре, которой сто лет не звонила. Говорила одинаково: «ушёл к молодой, мужчины все такие, я двадцать шесть лет».
Ира однажды мягко сказала:
— Мам, она не молодая. Ей лет пятьдесят.
— Ну, моложе меня.
— На два года.
Тамара посмотрела на дочь.
— Ты защищаешь его?
— Нет, мам.
— Защищаешь.
— Я говорю факты. Он ушёл не потому что она молодая.
— А почему? Объясни мне, дочь, почему мужчина бросает жену после двадцати шести лет. Просвети.
Ирина смотрела на мать. На квартиру вокруг — шторы задёрнуты в три часа дня, на подоконнике засохший цветок, которому давно нужна вода. На саму мать — халат, тапочки, волосы.
— Мам, — сказала она осторожно, — когда ты последний раз выходила из дома не за продуктами?
— При чём здесь это?
— Когда вы с папой куда-то ходили — в кино, в кафе, просто так, погулять?
— Ира, я уставшая всегда. Дом, хозяйство…
— Костя взрослый уже три года. Дома вы вдвоём с папой были — и что вы делали?
— Жили, — сказала Тамара. — Как все нормальные люди живут. Телевизор, ужин, спать.
— Каждый день?
— Ира, что ты хочешь сказать?
Ирина помолчала. Сказала — осторожно, подбирая слова:
— Мам, ты помнишь, какой ты была лет пятнадцать назад? Ты красилась, одевалась. Вы с папой ездили в санаторий. Ходили на концерт какой-то — ты рассказывала.
— И что? Дети выросли, мы устали.
— Мам, Костя вырос, я уехала — вам стало легче, не тяжелее. Но ты… ты просто перестала. Следить за собой, куда-то ходить, чем-то интересоваться. Ты перестала жить — как отдельный человек, не только как жена и мать.
Тамара смотрела на дочь. В глазах что-то менялось — обида нарастала, Ирина видела это.
— Ты на его стороне.
— Мам, я ни на чьей стороне. Папа виноват — он должен был говорить с тобой, а не молчать и уходить. Это его вина, я не снимаю. Но и ты… ты позволила себе исчезнуть. Постепенно, по чуть-чуть. И в конце — вы жили рядом, но вместе — уже нет.
— Я мать его детей. Я дом вела. Я заслуживала верности.
— Заслуживала, — сказала Ира. — Да. Но это не объясняет, почему ты перестала быть собой.
Тамара встала. Отвернулась к окну — к задёрнутым шторам.
— Уходи, Ира.
— Мам…
— Уходи, пожалуйста. Я устала сегодня.
Ирина оделась, вышла.
***
Неделю мать не звонила.
Ирина тоже не звонила — ждала. Думала иногда: может, зря сказала. Слишком прямо, слишком больно. Мать и так сломлена — надо ли было добивать.
Но потом думала по-другому: нет. Мать ходила по кругу уже шесть месяцев. Без честного разговора она ещё год будет ходить по тому же кругу.
На восьмой день позвонила сама Тамара.
Ирина взяла трубку. Приготовилась — к обиде, к претензиям.
Но Тамара сказала другое:
— Ир, я хочу к парикмахеру. Ты со мной поедешь?
Ирина помолчала секунду.
— Поеду, мам.
— В субботу можешь?
— Могу.
Помолчали.
— Ты права была, — сказала Тамара. Тихо, без выражения — как говорят то, что далось с трудом. — Я смотрела на себя вчера в зеркало долго. Давно не смотрела так. — Пауза. — Я себя не узнала.
Ира не знала, что сказать. Молчала.
— Я не говорю, что он прав, — продолжила Тамара. — Он не прав. Но я… я тоже что-то упустила. Не знаю что. Себя, наверное.
— Мам, — сказала Ирина, — в субботу поедем. Сначала к парикмахеру, потом куда-нибудь пообедаем.
— Хорошо, — сказала Тамара.
***
В субботу Ира приехала в половине одиннадцатого.
Мать открыла дверь — в тех же тапочках, в домашнем. Но шторы в прихожей были открыты. Мелочь, но Ирина заметила.
Поехали в салон — обычный, районный, без претензий. Тамара садилась в кресло как-то напряжённо — как человек, который давно не делал этого и немного забыл, как.
Мастер спросил:
— Что делаем?
Тамара посмотрела в зеркало. Долго смотрела. Потом сказала:
— Покрасьте. И постригите. Что-нибудь… подходящее мне.
Мастер кивнул, начал работать.
Ирина сидела рядом на диванчике, листала журнал, изредка поглядывала на мать.
Тамара смотрела в зеркало — сначала с напряжением, потом напряжение стало спадать. Мастер красил, стриг, укладывал.
Когда закончили, Тамара смотрела на себя долго.
— Ну как? — спросил мастер.
— Хорошо, — сказала Тамара. — Хорошо.
Вышли на улицу. Октябрь, холодно, но солнечно — как в тот день, когда Ирина видела их обоих. Тамара шла рядом — в том же пальто, что и всегда, но голова другая. Просто причёска, просто цвет — но что-то изменилось.
— Куда пойдём обедать? — спросила Ира.
— Не знаю. Ты выбери. — Помолчала. — Давно в кафе не была.
— Я знаю одно хорошее. Недалеко.
Пошли.
***
Юля спрашивала через месяц:
— Ну как мама?
— Потихоньку. В бассейн записалась. Пока ходит через раз, но ходит. Шторы стала открывать. — Ирина помолчала. — Звонит теперь реже. Стала чем-то занята. Это хороший знак, наверное.
— А с отцом что?
— Развод оформляют. Тяжело — квартира, имущество. Адвокаты. Но оформляют.
— Ты с ним разговариваешь?
— Редко. Не злюсь уже так — но и не простила.
Юля молчала секунду.
— Сложно, — согласилась Ирина. — Я до сих пор злюсь на него.
— Ир, а ты сама — ты не боишься?
— Чего?
— Ну вот так же. Постепенно. Незаметно.
Ирина подумала.
— Боюсь, — сказала она честно. — Теперь боюсь. Смотрю на маму и думаю: она не заметила. Не заметила, как перестала следить за собой, как перестала куда-то ходить, как стала частью быта — не человеком, а частью обстановки. Постепенно, по чуть-чуть, незаметно.
Вечером Ира долго думала о матери, потом достала телефон. Написала: «Мам, как ты?»
Ответ пришёл быстро — три слова и смайлик:
«Нормально. Была в бассейне».
Ирина смотрела на сообщение.
Улыбнулась.
