— Тётя Лена, а что вы мне на Новый год принесете? — спросила Лиза в трубку за три дня до праздника. Ей было двадцать два, голос звучал легко, по-детски игриво, как будто ей снова шесть. — Я в «Шанель» намекнула, или это слишком?
Я засмеялась, но в горле стоял ком.
— Обойдёшься, принцесса. Но что-нибудь красивое будет.
— Вы у меня лучшая!
Она щёлкнула поцелуем и положила трубку. А я сидела, смотря на экран погасшего телефона. Лучшая. Это слово било, как током. Потому что сегодня утром я спросила у своего брата, его отца:
— Лёш, а что Ане на праздник? Ей одиннадцать, она ждёт.
Пауза в трубке была долгой.
— А… Ну, я думал. Знаешь, Лен, в этом году как-то… Напряжённо. Да и она уже большая. Не ребёнок. Не будет же она из-за какого-то подарка расстраиваться? Ты ей объясни.
Я не ответила. Просто повесила трубку. Объяснить. Моей одиннадцатилетней дочери. Что её дядя, которому я двадцать два года дарила подарки его дочери, «в этом году как-то» не смог найти для неё даже маленькой коробочки.
Это был не просто отказ. Это был камень, сорвавший лавину. Лавину воспоминаний, которые я годами давила в себе, потому что «семья», «надо», «он же брат».
Я увидела себя двадцатилетнюю, бегущую по морозу с первой получки. Не на свидание, не на дискотеку. В «Детский мир». Потому что маленькой Лизке, дочке брата, исполняется годик. Я выбирала куклу тщательнее, чем потом — собственную свадебную фату. Алексей тогда похлопал меня по плечу: «Молодец, сестрёнка. Я бы сам не справился». Он был один, жена ушла. И я стала для Лизы не просто тётей. Второй мамой, старшей сестрой, подругой.
Я помнила каждый подарок. Кукла «Барби» на пять лет, когда они с братом жили в съёмной комнатке, и у него не было лишних денег. Крошечные золотые серёжки на шестнадцать — я копила три месяца. Ноутбук на поступление в институт. Двадцать два года. Двадцать два подарка. Ни одного пропущенного Нового года или дня рождения. Я даже в командировке, в Питере, в метель, нашла работающий магазин и отправила посылку с тем самым свитером, который она хотела. Потому что обещала.
А что я получала взамен? От Лизы — объятия, искреннее «спасибо», иногда открытку, сделанную в детстве. От брата? Разутая, раздетая благодарность. «А, здорово». «Ну, ты даёшь». «Она будет рада». И ни разу за двадцать два года он не спросил: «А что моей племяннице, твоей Анечке, подарить?» Ни разу. Когда Аня родилась, он передал через маму конверт. Потом ещё один. Потом просто перестал.
Я пыталась говорить. Сначала мягко.
— Лёш, Аня подрастает, смотри, какие у неё куклы интересные.
— Угу, — он листал ленту в телефоне.
Потом прямее.
— Тебе сложно выбрать? Я могу подсказать, что она любит.
— Да не, всё нормально. Я потом.
«Потом» никогда не наступало. Наступало утро первого января, и моя дочь, ещё верящая в чудеса, робко спрашивала: «А дядя Лёша что мне подарил?» И я лгала. «Он передаст потом. Он очень занят». А сама глотала слезы злости и стыда.
И вот сейчас, в этом году, он сказал это вслух. «Не будет же она расстраиваться». Он не просто забыл. Он сознательно решил, что моя дочь не стоит его усилий. После двадцати двух лет моих усилий для его дочери.
Я не могла дышать. Я вышла на балкон, в колючий декабрьский воздух. И позвонила маме.
— Мам, ты знаешь, что Алексей не подарил Ане подарок?
— Леночка, ну может, у него трудности… — началось обычное.
— У него нет трудностей! — голос сорвался. — Он купил новые зимние шины. Он ездил с Лизой на выходные в горы. У него нет трудностей купить книгу или конструктор за тысячу рублей для племянницы! У него просто нет желания. И не было его никогда.
Мама молчала.
— Я двадцать два года, мама. Двадцать два года! Я была нянькой, тётей, кошельком, психологом. А для моей дочери у него нет ничего. Ни грамма той же любви. Ты понимаешь?
— Что ты хочешь сделать? — тихо спросила мама.
— Я хочу перестать. Просто перестать.
И я перестала.
31 декабря я приехала к маме с одним подарком. Большой красивой коробкой. Для мамы. Аня несла свой подарок для бабушки. Ничего больше.
Когда Лиза, уже дома у мамы, радостно спросила: «Тёть Лен, а где моё?», я улыбнулась.
— В этом году, Лиза, подарки только детям до восемнадцати. Тебе же двадцать два. Ты взрослая, самостоятельная. Как сама сказала в прошлый раз.
Она замерла. Щёки зарделись.
— Я… я так шутила…
— А я нет, — мягко сказала я. — С Новым годом.
Я видела, как брат резко поднял голову. Он всё понял. Мгновенно. В его глазах мелькнуло не недоумение, а холодный, ясный расчёт. Он оценивал ущерб. Не моральный. Материальный.
— Лена, это что за бред? — зашипел он, отведя меня в сторону.
— Какой бред, Алексей? Ты же сам сказал, что Аня в одиннадцать уже большая для подарков. Лиза в двадцать два — и подавно. Я просто последовала твоей логике. Взрослые люди не ждут подарков. Верно?
Он не нашёл, что ответить. Его лицо исказилось. Он ждал сцены, истерики, слёз. Он был готов на них кричать. Но он не был готов к тихому, спокойному отказу. К зеркалу, которое я ему поднесла.
Праздник прошёл в напряжённой, ледяной тишине. Лиза не смотрела на меня. Аня, получившая от бабушки и от меня чудесные подарки, была счастлива и даже не заметила этой подводной войны. Для неё это был просто Новый год без подарка от дяди. Один из многих.
Когда мы собирались домой, Алексей блокировал мне выход в прихожей.
— Ты об этом пожалеешь, — прошипел он.
Я посмотрела ему прямо в глаза. Впервые за много лет без вины, без оправданий.
— Я жалею только об одном. Что не пожалела о себе раньше.
Я взяла Аню за руку, и мы вышли.
На улице падал снег. Настоящий, новогодний.
— Мам, а почему дядя Лёша такой сердитый? — спросила Аня.
— Потому что у некоторых людей, доченька, любовь считается только в одну сторону. Им можно брать, брать, брать. А когда им перестают давать, они злятся. Но это не наша проблема.
— А сестра Лиза тоже на нас злится?
— Лиза взрослая. Она сама решит, что для неё важнее. Папины принципы или наши двадцать два года.
Мы шли по хрустящему снегу, и я чувствовала странную, непривычную лёгкость. Как будто с плеч скинули тяжёлый, невидимый груз. Груз обязательств, которые держались только на моей совести. Груз надежды, что однажды всё будет по-честному.
Моя дочь крепче сжала мою руку в своей варежке.
— Знаешь, мам, мне и без его подарка хорошо.
— Почему?
— Потому что у меня есть ты. И ты никогда не забудешь.
Я остановилась и прижала её к себе, пряча лицо в её пушистый капюшон.
Больше я ничего не сказала. Не нужно было. Всё было решено.
Двадцать два года я дарила подарки. На двадцать третий я подарила достоинство себе и урок — им. Может быть, слишком дорогой для них. Но давно overdue для меня.
И пусть сейчас в их доме тишина. Пусть звонки молчат. Эта тишина в тысячу раз честнее, чем фальшивые «спасибо» за очередную, принятую как должное, жертву.
Мы шли домой, и снег кружился, как в детстве, когда чудеса были настоящими, а родственная любовь — не предметом торга.
