Бабушка всю жизнь была образцовой женой и матерью. Но перед самой смертью муж признался: её первую большую любовь он отгонял, не отдавал ей письма, которые тот писал. Внучка находит эти письма и понимает — за внешним благополучием скрывалась тихая, но незаживающая рана, которую бабушка унесла с собой.
Последние письма
Анна Петровна умерла тихо, во сне, за три дня до своего девяносто третьего дня рождения. Внучка Лера сидела рядом, держала сухую, прохладную руку и слушала, как тикают настенные часы — те самые, с кукушкой, которые у бабушки были ещё со времён её молодости.
Бабушки не стало, но часы продолжали отсчитывать своё время…
Наутро после похорон Лера разбирала вещи в старом комоде. В самом нижнем ящике, под стопкой выцветших детских рисунков, фотографий и пожелтевших салфеток с вышивкой, лежала жестяная коробка из-под монпансье. На крышке — следы от давно стёртой наклейки.
Лера открыла её осторожно, словно боялась, что оттуда вылетит что-то живое.
Внутри лежали письма.
Не много — штук одиннадцать конвертов. Все старые, бумага уже почти рассыпалась по сгибам. Адрес на каждом написан одним и тем же аккуратным, чуть наклонённым почерком:
Анне Савельевой
ул. Ленина, 12, кв. 5
г. Воронеж
Но все конверты были вскрыты не её рукой. На каждом — синим чернильным штампом или просто карандашом крупно, грубо, по диагонали:
Вернуть отправителю. Просьба не беспокоить.
Подписи не было, но Лера сразу поняла, чья это рука. Дедушкина. Та самая, что выводила на открытках к 8 Марта: «Дорогой Анечке от любящего мужа».
Лера села на пол прямо там, среди разбросанных ниток и старых фотографий, и стала читать.
Первое письмо пришло в ноябре 1953 года.
Аня, я тебя нашёл. Долго искал. Через знакомых, через военкомат, через общих друзей, которые уже почти ничего не помнили. Но нашёл. Живёшь в Воронеже Замужем. Это правда? Скажи мне, что это неправда…
Второе — через четыре месяца.
Я не прошу тебя бросать всё. Я просто хочу знать, что ты жива, что ты дышала тем же воздухом, что и я все эти годы. Я в Туле. Работаю на оружейном заводе. Каждый день прохожу мимо почтамта и думаю — вдруг сегодня ответишь… Вдруг позовёшь.
Третье, четвёртое, пятое… Год за годом. Иногда чаще, иногда реже. В одном письме он писал, что женился, но развёлся через полтора года — не смог притворяться, что всё нормально. В другом — что видел во сне, как они снова встречаются на старом вокзале в Тамбове где расстались в 1947-м. В третьем — просто коротко:
Аня, я всё ещё люблю тебя. Это не проходит. Даже когда кажется, что уже забыл — вдруг ночью просыпаешься и понимаешь, что нет, не забыл.
Последнее письмо пришло в 1961 году.
Больше не буду писать. Ты не отвечаешь, значит, так надо. Я тебя отпускаю, Анечка. Живи счастливо. Если когда-нибудь захочешь — просто напиши. Я буду ждать до последнего дня.
Твой Миша.
Миша. Михаил Степанович Коваленко. Тот самый Миша, о котором бабушка рассказывала Лере только один раз — когда той было лет двенадцать, и они вместе пекли пирог с яблоками.
— Он был очень хороший, — сказала тогда Анна Петровна, глядя в окно. — Но война… война всё раскидала. Я уехала в эвакуацию, он остался. Потом письма перестали доходить. А потом… он перестал писать. Потом я встретила твоего деда.
И всё. Больше она о нём не говорила никогда.
Лера перевернула последнее письмо. На обратной стороне, мелким почерком, уже другой рукой — рукой деда:
Получено 14.03.1961. Больше писем не было.
И ниже, почти неразборчиво, будто написано дрожащей рукой в темноте:
Прости меня, Аня. Я струсил.
Лера закрыла коробку и долго сидела, глядя в пустоту.
Она вспоминала деда. Высокий, сутулый, всегда в старом сером костюме, даже дома. Он очень любил бабушку. Никогда не повышал голос, всегда уступал, всегда приносил ей первые подснежники из леса за городом, хотя идти туда было уже тяжело.
Когда он тяжело заболел, он три месяца лежал, не вставая, но каждый раз, когда бабушка входила в комнату, он пытался улыбнуться правой половиной лица.
А за три дня до своего отхода он вдруг попросил Леру принести ему старую папку с документами. Достал оттуда пожелтевший листок — свидетельство о браке Анны и Петра от 17 октября 1952 года — и долго смотрел на него.
— Знаешь, Лерочка, — сказал он тогда очень тихо, — я её всю жизнь боялся потерять. Даже когда она уже была моей… всё равно боялся.
Лера тогда подумала, что он говорит о смерти. Теперь она поняла — нет. Он боялся совсем другого.
Она пошла к бабушке — точнее, к тому месту, где теперь лежала фотография в чёрной рамке.
Анна Петровна на снимке улыбалась. Ей было лет шестьдесят пять, ещё совсем не старуха. Глаза светлые, ясные. Но Лера вдруг вспомнила, как иногда, особенно в последние годы, этот взгляд становился далёким. Будто бабушка смотрела сквозь людей, сквозь стены, куда-то туда, где время текло иначе.
Лера вспомнила, как однажды, года три назад, бабушка вдруг сказала посреди обычного разговора:
— Знаешь, Лерочка… иногда мне кажется, что я прожила чужую жизнь. Хорошую. Но чужую.
Тогда Лера посмеялась, обняла её и сказала: — Какая же чужая, бабуль? Ты же нас всех так любишь.
Бабушка улыбнулась и промолчала.
Теперь Лера понимала, почему она промолчала.
Лера вернулась к комоду, достала ещё раз коробку и перечитала письма. Потом аккуратно сложила их обратно, закрыла крышку и поставила коробку на место. Выбросить или сжечь рука не поднималась. Просто оставила там, где она пролежали столько времени.
Через неделю Лера приехала на кладбище. Положила цветы, постояла, послушала ветер в соснах.
Потом тихо сказала:
— Бабуль… я прочитала. Всё прочитала.
Если ты там где-то рядом с ним… знай, пожалуйста, что он тебя очень ждал. И что он тебя не винил. Никогда.
Она не знала, слышит ли бабушка. Но ей вдруг стало легче.
А через месяц, разбирая старые фотографии, Лера нашла ещё одну — маленькую, чёрно-белую, почти стёртую временем. На ней Анна — совсем юная, лет двадцати, в лёгком платье, смеётся, а рядом стоит высокий парень в гимнастёрке, обнимает её за плечи и тоже смеётся. На обороте надпись химическим карандашом:
Май 1946. Тамбов. Мы с Мишкой. Навсегда.
Лера долго смотрела на эту фотографию. Потом аккуратно положила её в ту же жестяную коробку — к письмам.
Она решила, что когда-нибудь, очень нескоро, расскажет эту историю своей дочери. Но не сейчас. Пусть пока полежит. Пусть письма и эта фотография продолжают хранить то, что не успело случиться…
А пока Лера просто жила дальше. Как жила её бабушка. Как жила почти каждая женщина её поколения — с открытой раной внутри, которую никто никогда не лечил, но которую они научились носить так тихо, что даже самые близкие люди не догадывались.
