Оля открыла входную дверь плечом, потому что в одной руке держала пакет с продуктами, а другой сжимала ладонь Ксюши. Дочка переступила порог и сразу потянулась к шарфу, пытаясь размотать его самостоятельно.
У неё не получалось, и Оля присела, чтобы помочь.
— Мам, а можно мультик посмотреть?
— Сейчас, Ксю. Разденемся, руки помоем.
Оля почувствовала запах заваренного чая и поняла, что Артём уже дома. Обычно он возвращался с работы после семи, а сейчас на часах было едва пять.
Она хотела крикнуть ему, спросить, всё ли в порядке, но услышала какой-то шорох из спальни и пошла туда, оставив Ксюшу в коридоре.
В спальне находилась женщина. Она стояла у прикроватной тумбочки Оли и перебирала содержимое верхнего ящика.
Там лежали документы, старые письма, несколько фотографий ещё с институтских времён. Женщина брала их по одной, рассматривала и откладывала в сторону.
Оля застыла на пороге. Она не понимала, что происходит, почему в её доме находится посторонний человек, почему этот человек роется в её вещах с таким видом, будто имеет на это полное право.
Женщина не торопилась и не оборачивалась. Ей было около шестидесяти, может, чуть больше.
Тёмное шерстяное платье, аккуратная причёска, прямая спина.
Оля сделала шаг назад и посмотрела в сторону кухни. Артём сидел за столом с кружкой в руках.
Он смотрел в окно и не двигался. Оля ждала, что он повернётся, что-то скажет, объяснит, но муж продолжал сидеть неподвижно.
Женщина наконец обернулась.
Оля узнала её сразу. Она видела это лицо каждый день на протяжении четырёх лет.
В гостиной над диваном висел портрет, единственная фотография, которую Артём привёз из родительского дома. На ней молодая красивая женщина держала на руках младенца.
Артём рассказывал, что ему там около года, а матери — тридцать два.
С тех пор прошло больше тридцати лет, но Оля узнала бы её где угодно. Те же глаза, тот же разлёт бровей, та же складка у рта.
Свекровь посмотрела на Олю, потом перевела взгляд куда-то за её спину. Оля обернулась и увидела Ксюшу, которая стояла в коридоре и смотрела на незнакомую женщину с любопытством.
Свекровь разглядывала девочку несколько секунд. Её взгляд скользнул по тёмным кудрям Ксюши, по карим глазам, по форме носа.
Потом она цокнула языком.
— Ну, мне всё понятно.
И пошла к ребёнку.
***
Оля познакомилась с Артёмом четыре с половиной года назад, когда работала бариста в кофейне на Среднеохтинском проспекте. Каждое утро, ровно в восемь пятнадцать, он заходил за американо с собой.
Всегда один, всегда в хорошем костюме, всегда с папкой документов под мышкой. Он работал в страховой компании где-то неподалёку, и кофейня была у него по дороге.
Три месяца он просто здоровался, забирал стакан и уходил. Иногда они перебрасывались парой фраз о погоде или о том, как медленно тянется рабочая неделя.
Оля привыкла к нему, начала готовить его заказ заранее, когда видела знакомую фигуру через стеклянную дверь.
На четвёртый месяц он спросил, не хочет ли она поужинать с ним в субботу.
Оля согласилась. Ей было тридцать, она давно рассталась с предыдущим парнем и уже не верила, что встретит кого-то.
Артём казался надёжным, спокойным, взрослым. Ему было тридцать пять, он снимал квартиру в Купчино, ездил на подержанной, но ухоженной машине и говорил, что хочет семью.
Они встречались полгода. Ходили в кино, гуляли по набережным, ездили на выходные в Выборг.
Артём рассказывал о своей работе, о планах купить квартиру, о том, как устал жить один. О родителях он почти не говорил.
Однажды упомянул, что отец умер давно, а с матерью он поссорился и не общается. Оля не расспрашивала, решила, что он расскажет сам, когда будет готов.
Потом она поняла, что беременна.
Две недели она не решалась сказать. Боялась, что он испугается, что уйдёт, что скажет, что они слишком мало знакомы для такого.
Но когда она наконец призналась, Артём отреагировал совсем не так, как она ожидала. Он смотрел на неё несколько секунд, а потом его глаза заблестели от слёз.
— Ты сделала меня самым счастливым человеком, — сказал он тогда.
В тот вечер он повёз её на Васильевский остров, к дому, где жил его знакомый. Они поднялись на крышу по пожарной лестнице, и Артём расстелил плед прямо на бетоне.
Был сентябрь, ещё тёплый. Внизу текла Нева, и огни отражались в воде, дробились и мерцали.
Оля сидела, прислонившись к Артёму, и плакала от счастья, а он гладил её по волосам и говорил, что всё будет хорошо.
Он предложил расписаться через месяц. Оля согласилась.
Единственное, чего она не понимала, — почему он хочет свадьбу без гостей.
— Давай без моих родственников, — попросил он тогда. — Я же говорил, мы не общаемся. Не хочу их видеть.
— Хорошо, — согласилась Оля. — Но моих-то можно позвать? Мама обидится, если я не приглашу.
Артём отвёл глаза.
— Оля, пожалуйста. Я не хочу никаких гостей.
Подумай сама: ты выходишь замуж беременная. Все будут шептаться за спиной.
Скажут, что я женился, потому что пожалел тебя, что ребёнок, может, и не мой, что я дурак, который взял чужое.
Это было неприятно слышать. Оля хотела возразить, сказать, что её родители не такие, что они никогда не думали бы плохого.
Но Артём смотрел на неё с такой мольбой, что она не стала спорить.
Они расписались вдвоём, в будний день, в районном загсе. Свидетелями были двое незнакомых людей, которых позвали из коридора.
Никакого застолья, никакого платья — Оля надела простое белое платье из магазина, а Артём — тот же костюм, в котором ходил на работу.
Родители Оли обиделись. Мать не разговаривала с ней месяц, отец только качал головой и повторял, что не понимает, зачем дочь так унизила семью.
Потом, когда родилась Ксюша, они всё простили. Приезжали из Пскова каждые два-три месяца, привозили подарки, возились с внучкой.
Артём в эти дни всегда задерживался на работе, приходил поздно, когда родители Оли уже ложились спать. Она думала, что ему просто неловко, что он стесняется, и не придавала этому значения.
О его собственной матери она знала только то, что та живёт где-то под Новгородом, что они поссорились много лет назад и с тех пор не виделись. Артём ни разу не предложил познакомить Олю с ней.
Он даже не звонил матери на день рождения.
Оля решила, что это его дело. У каждого своя семейная история, свои обиды и свои скелеты в шкафу.
Теперь один из этих скелетов стоял в её квартире и смотрел на Ксюшу так, будто девочка была уликой.
***
Свекровь подошла к Ксюше, наклонилась и взяла её на руки. Она сделала это так естественно, так уверенно, будто имела полное право прикасаться к чужому ребёнку.
Ксюша не сопротивлялась. Она привыкла доверять взрослым, привыкла, что незнакомые тёти в поликлинике или в детском саду берут её на руки, и не видела в этом ничего плохого.
Оля шагнула вперёд, хотела забрать дочь, но свекровь уже вышла из спальни. Оля услышала, как хлопнула дверь, а потом раздался щелчок.
Она повернула ручку. Дверь не открылась.
Первые несколько секунд Оля не понимала, что происходит. Она стояла перед закрытой дверью собственной спальни и пыталась осмыслить ситуацию.
Муж сидит на кухне. Его мать забрала ребёнка.
Дверь заперта.
Потом Ксюша заплакала. Сначала тихо, будто просто хныкала, но через несколько секунд плач стал громче.
Оля знала этот плач. Так дочка плакала, когда ей было страшно и хотела к маме, а мамы не было рядом.
— Артём!
Оля ударила в дверь кулаком.
— Артём, открой! Что ты делаешь?!
Никто не ответил.
Она колотила в дверь несколько минут. Била кулаками, потом ладонями, потом снова кулаками.
Кричала, звала мужа, требовала открыть. За дверью слышались шаги — кто-то ходил по коридору.
Потом хлопнула входная дверь. Потом стало тихо.
Ксюша больше не плакала. Оля не знала, хорошо это или плохо.
Она села на пол, прислонилась спиной к двери и попыталась успокоиться. В спальне не было ничего полезного.
Телефон остался в сумке, которую она бросила в коридоре. Окно выходило во двор, третий этаж, прыгать нельзя.
Она попробовала открыть его, крикнуть, позвать на помощь, но во дворе никого не было, а соседние окна были закрыты.
Час тянулся очень долго. Оля сидела на полу, слушала тишину и перебирала в голове возможные объяснения.
Может, свекровь просто хотела поговорить с сыном наедине. Может, это какое-то недоразумение.
Может, сейчас дверь откроется и Артём скажет, что всё в порядке, что мать немного странная, что он сам не ожидал такого.
Но дверь не открывалась.
Когда наконец раздался щелчок замка, Оля вскочила так быстро, что у неё потемнело в глазах от резкого подъёма.
Она выбежала в коридор. Свекрови не было.
Ксюши не было. Только Артём стоял у входной двери, скрестив руки на груди, и смотрел на неё без всякого выражения.
— Где Ксюша?! — Оля схватила его за плечи. — Куда твоя мать её дела?!
— Всё в порядке, — сказал Артём. — Сейчас поедем и заберём её.
Он говорил спокойно, ровно, будто речь шла о чём-то обыденном. Будто он не запирал жену в комнате.
Будто его мать не увезла куда-то их ребёнка.
Оля хотела кричать, хотела бить его по лицу, хотела требовать объяснений, но вместо этого молча пошла в коридор, схватила куртку и начала одеваться. Сейчас главное — забрать Ксюшу.
Разбираться будем потом.
***
Они ехали молча. Артём вёл машину, Оля смотрела в окно и не узнавала улиц.
Они выехали из Купчино, проехали по Софийской улице, потом свернули куда-то в сторону. За окном мелькали серые дома, гаражи, промышленные здания.
Февральские сумерки сгущались, и фонари уже горели, освещая грязный снег вдоль дороги.
Машина остановилась у длинного кирпичного дома, построенного, наверное, ещё в шестидесятые или семидесятые годы. Штукатурка местами облупилась, водосточные трубы проржавели насквозь.
Во дворе не было ни одной машины, только старый велосипед без переднего колеса прислонился к стене.
— Четвёртый этаж, — сказал Артём. — Сорок седьмая комната.
Оля выскочила из машины и побежала к подъезду. Дверь была приоткрыта, внутри воняло варёной капустой и мочой.
Она взлетела по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, и оказалась в длинном коридоре с одинаковыми дверями по обеим сторонам. На дверях были номера, написанные от руки на кусках картона.
Сорок пятая. Сорок шестая.
Сорок седьмая.
Оля забарабанила в дверь. Открыла свекровь, посмотрела на невестку сверху вниз и отступила в сторону.
Комната была маленькой, метров двенадцать, не больше. У стены стоял продавленный диван, накрытый старым пледом.
Посередине — стол с клеёнкой, на которой темнели пятна от чая. Шкаф с отломанной дверцей, занавеска вместо другой двери.
И посреди этой комнаты, на старом деревянном табурете, сидела Ксюша.
Лицо девочки было красным и опухшим от слёз. На щеках ещё блестели мокрые дорожки.
Она сидела неподвижно, прижав к себе руки, и смотрела на дверь.
— Мама!
Оля бросилась к дочери, схватила её, подняла, прижала к себе. Ксюша вцепилась в её куртку и зарыдала снова, громко, навзрыд.
— Всё хорошо, солнышко. Мама здесь.
Мама с тобой. Всё хорошо.
Оля гладила дочь по спине, целовала её в макушку, в висок, в мокрую от слёз щёку. Она чувствовала, как колотится сердце Ксюши, как дрожит её маленькое тело.
Позади хлопнула дверь. Оля обернулась и увидела, что в комнату вошёл Артём.
Он закрыл дверь за собой и встал рядом с матерью.
— Ну что, — сказала свекровь, — будем разговаривать?
***
Оля не сразу поняла, что происходит. Она стояла посреди грязной комнаты, держа на руках плачущую дочь, и смотрела на мужа.
Артём не двигался. Он не подошёл к ней, не попытался успокоить ребёнка, не сказал ни слова.
Он просто стоял рядом с матерью и ждал.
— О чём разговаривать? — спросила Оля. — Вы увезли моего ребёнка. Вы заперли меня в комнате.
О чём тут можно разговаривать?
Свекровь скрестила руки на груди.
— Признавайся. Ты нагуляла эту девочку от другого мужчины.
Кто отец?
Оля решила, что ослышалась. Она перевела взгляд на Артёма, ожидая, что он скажет что-нибудь, что вмешается, что остановит эту нелепость.
Но муж молчал.
— Артём? Ты слышишь, что она говорит?
— Мать права, — ответил он. — Ксюша на меня не похожа. Я смотрел фотографии.
Нос другой, глаза другие. У меня в роду все светлые, а она тёмная.
Оля почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она крепче прижала к себе дочь и попятилась, пока не упёрлась спиной в стену.
— Ты с ума сошёл? Это твой ребёнок.
Твоя дочь.
— Докажи.
Свекровь шагнула вперёд.
— Я случайно узнала, что мой сын женился. Знакомая из Питера позвонила, сказала, что видела его с коляской.
Представляешь? Я не знала, что у меня есть внучка.
Мой сын скрывал от меня свою семью. Почему, как ты думаешь?
— Потому что вы поссорились. Он сам говорил.
— Поссорились? — Свекровь усмехнулась. — Мы не разговаривали три года, это правда. Но скрывать от матери рождение ребёнка — это другое.
Это значит, что ему есть что прятать.
Она подошла ещё ближе, и Оля увидела её глаза совсем рядом. В них не было ни сочувствия, ни сомнения.
Только холодная уверенность.
— Я приехала к сыну и попросила показать фотографии. Он показал.
И я сразу поняла: эта девочка не моя внучка. У неё чужая кровь.
Ксюша тянула руки к отцу. Она смотрела на него заплаканными глазами, звала «папа, папа», хотела, чтобы он подошёл, взял её на руки, успокоил.
Но Артём не двигался. Он смотрел на собственного ребёнка так, будто видел его впервые.
Будто это был чужой ребёнок, случайно оказавшийся рядом.
— Если ты не признаешься, — сказал он, — мы оставим вас здесь на несколько суток. Комната пустует, никто не придёт.
Посидишь, подумаешь. Может, станешь сговорчивее.
Оля смотрела на человека, с которым прожила четыре года, и не узнавала его. Куда делся тот мужчина, который плакал от счастья, когда узнал о беременности?
Тот, который не спал ночами, когда Ксюша болела? Тот, который учил её ходить, держа за обе руки, и смеялся, когда она падала ему в объятия?
Того человека больше не было. Вместо него стоял незнакомец, готовый запереть жену и ребёнка в грязной комнате, потому что так сказала мать.
***
Оля прижала к себе дочь и попыталась говорить спокойно, хотя голос дрожал.
— Артём, послушай меня. До тебя у меня никого не было.
Ты был первым мужчиной в моей жизни. Мы встречались полгода, прежде чем я забеременела.
Ты сам знаешь это. Ты сам был там.
— Это ничего не доказывает, — сказала свекровь. — Могла встречаться с другим одновременно.
— Я не встречалась ни с кем другим! Ксюша — его дочь.
Ваша внучка.
Свекровь покачала головой.
— Посмотри на неё. Тёмные волосы, карие глаза.
У Артёма светлые волосы, серые глаза. У меня тоже.
У его отца были. Откуда у этого ребёнка такая внешность?
— Гены не работают так просто! Мог быть кто-то в роду, дальний родственник…
— Не ври. — Свекровь ударила ладонью по столу. — Признайся, и мы тебя отпустим. Назови имя отца, и это закончится.
Оля смотрела на Артёма. Он молчал.
Он даже не пытался её защитить.
— Ты веришь ей? — спросила она. — Своей матери, с которой не разговаривал три года? Ты веришь ей больше, чем мне?
Артём отвёл глаза.
— Она показала мне фотографии. Мои детские фотографии.
Я был совсем другим. Светлые волосы, голубые глаза.
Ксюша не похожа на меня ни капли.
— Она похожа на меня! У моей бабушки были тёмные волосы, у моего отца карие глаза!
— Это отговорки, — сказала свекровь.
Ксюша перестала плакать. Она прижалась к матери и дрожала, будто замёрзла, хотя в комнате было тепло.
Оля гладила её по спине и пыталась придумать, что делать. Она понимала, что словами здесь ничего не докажешь.
Им нужно что-то другое. Что-то, что они смогут увидеть своими глазами.
И тут она вспомнила.
Она опустила Ксюшу на пол, присела рядом с ней и начала расстёгивать её курточку. Девочка смотрела на неё испуганными глазами, не понимая, что происходит.
— Всё хорошо, солнышко. Мама просто хочет кое-что показать папе.
Она сняла курточку, потом подняла левую руку Ксюши и показала на место под мышкой. На нежной детской коже темнела небольшая родинка.
Вытянутая, неправильной формы, похожая на крошечную запятую.
— Смотри, — сказала Оля, глядя на Артёма. — Смотри внимательно.
Артём нахмурился и подошёл ближе. Он посмотрел на родинку, потом на Олю, потом снова на родинку.
— У тебя точно такая же. Под левой рукой.
Я видела её сотни раз. Видела, как ты надеваешь футболку, как поднимаешь руки, когда потягиваешься утром.
Точно такая же форма, точно такое же место.
Артём молчал несколько секунд. Потом поднял левую руку и оттянул рукав рубашки.
На его коже, чуть выше локтя, ближе к подмышке, темнела родинка. Та же форма.
Тот же размер.
Оля видела, как меняется его лицо. Как недоверие сменяется сомнением, сомнение — пониманием, а потом — чем-то похожим на ужас.
Он опустился на колени рядом с Ксюшей.
— Ксюш…
Девочка смотрела на него насторожённо. Она не понимала, что происходит, почему папа так странно себя ведёт, почему бабушка кричала на маму.
Но когда он протянул к ней руки, она подалась вперёд и обняла его за шею.
Артём прижал дочь к себе и закрыл глаза.
Свекровь молча подошла к двери и открыла её.
***
Они вернулись домой в тот же вечер. Никто не разговаривал в машине.
Ксюша уснула на заднем сиденье, вцепившись в руку Оли. Артём вёл машину, глядя прямо перед собой.
Свекровь осталась у них ещё на пять дней. Оля не понимала, почему она не уехала сразу, почему Артём не попросил её уехать.
Он объяснил коротко, что мать приехала издалека, что нужно дать ей отдохнуть, что она уже не молода.
Эти пять дней были странными. Свекровь вела себя так, будто ничего не произошло.
Она готовила завтраки, играла с Ксюшей, разговаривала с Олей о ценах на продукты и о погоде. Ни разу не упомянула о том вечере, о грязной комнате в общежитии, о своих обвинениях.
Артём тоже делал вид, что всё в порядке. Один раз, когда они остались вдвоём, он сказал, что сожалеет.
Он не смотрел Оле в глаза, когда говорил это. Он смотрел куда-то в сторону и повторял, что мать его убедила, что он сам не понимает, как мог в это поверить.
Оля кивала. Она улыбалась, когда нужно было улыбаться.
Накрывала на стол. Укладывала Ксюшу спать.
Делала всё то же, что делала раньше.
Но каждую ночь она лежала без сна и смотрела в потолок. Рядом спал человек, который запер её в спальне.
Который позволил своей матери увезти их ребёнка в грязное общежитие. Который стоял и смотрел, как Ксюша плачет и тянет к нему руки, и не шевелился.
Оля думала о том, как он смотрел на дочь тогда, в той комнате. Без любви, без сочувствия, без жалости.
Будто на чужого ребёнка. Будто на помеху.
Она думала о том, что он готов был оставить их там на несколько суток. В грязной комнате, без еды, без воды, без возможности выйти.
Она думала о том, что он поверил матери, с которой не разговаривал три года, а не жене, с которой прожил четыре.
На шестой день свекровь наконец уехала. Артём отвёз её на вокзал, вернулся поздно и сразу лёг спать.
На седьмой день он ушёл на работу как обычно, в восемь утра.
Оля подождала двадцать минут, потом достала из шкафа два чемодана.
***
Она складывала вещи методично, не торопясь. Детские платья и колготки.
Тёплые свитера на случай морозов. Игрушки, без которых Ксюша не могла уснуть — плюшевого зайца и маленького медведя с оторванным ухом.
Документы: свой паспорт, свидетельство о рождении Ксюши, полис, СНИЛС.
К родителям ехать нельзя. Артём найдёт её там в первый же день.
Он знает адрес, он знает, что Оля близка с матерью. Это первое место, где он будет её искать.
Она достала телефон и набрала номер Маши. Они дружили с института, потом Маша вышла замуж и уехала в Екатеринбург.
Они виделись редко, созванивались раз в несколько месяцев, но Оля знала, что может на неё положиться.
— Алло?
— Маша, это Оля. Мне нужна помощь.
Маша не задавала вопросов. Она только спросила, когда Оля приедет, и продиктовала адрес.
Потом сказала, что будет ждать, и положила трубку.
Оля написала записку и положила её на кухонный стол, на то место, где Артём обычно пил кофе. Она думала, что напишет много, объяснит всё подробно, но в итоге написала только одну фразу: «Я не могу жить с человеком, который на такое способен.
Не ищи нас».
Потом она вынула сим-карту из телефона, переломила её пополам и выбросила в мусорное ведро. Новую симку она купит в Екатеринбурге.
— Мам, а мы куда едем? — спросила Ксюша, когда Оля одевала её в коридоре.
— В гости, Ксю. К тёте Маше.
— А папа?
Оля застегнула дочери куртку и поправила шапку.
— Папа приедет позже.
Она не знала, как объяснит Ксюше правду. Девочке было всего три года, она любила отца, ждала его каждый вечер с работы, бежала к двери, когда слышала, как поворачивается ключ в замке.
Как рассказать ей, что папа больше не придёт? Что они больше не вернутся в эту квартиру?
Что их жизнь изменилась навсегда из-за одного вечера, одной женщины, одного слова?
Оля взяла чемоданы, подхватила дочь за руку и вышла из квартиры. На лестничной площадке она остановилась и обернулась.
Дверь была приоткрыта. Из прихожей пахло домом, тем самым запахом, к которому она привыкла за четыре года.
Запахом детского порошка, кофе, книг на полке.
Она закрыла дверь и пошла вниз по лестнице.
***
На Московском вокзале Оля купила билеты на ближайший поезд до Екатеринбурга. Отправление через два часа.
Она нашла свободную скамейку в зале ожидания, усадила Ксюшу рядом с собой и достала из сумки яблоко.
— На, солнышко. Поешь.
Ксюша взяла яблоко, но есть не стала. Она смотрела на людей вокруг — на женщину с огромным чемоданом, на мужчину в форме железнодорожника, на мальчика, который бежал к выходу на платформу.
— Мам, а поезд большой?
— Большой. Мы будем ехать долго, почти два дня.
— А там будет кровать?
— Будет. Ты будешь спать наверху, как принцесса в башне.
Ксюша улыбнулась. Это была первая улыбка за всю неделю.
Оля смотрела в окно на февральское небо, серое и низкое. Снег падал медленно, крупными хлопьями.
На перроне стоял поезд, люди поднимались в вагоны, проводники проверяли билеты.
Она не знала, что будет дальше. Не знала, где они будут жить через месяц, через год.
Не знала, как объяснит дочери, почему они больше не вернутся домой, почему папа не приезжает, почему мама плачет по ночам, когда думает, что Ксюша спит.
Она знала только одно: есть вещи, которые нельзя простить. Есть слова, которые нельзя забыть.
И есть взгляд мужа, который смотрел на родную дочь как на чужую, пока та плакала и тянула к нему руки.
Этот взгляд она будет помнить всю жизнь.
Объявили посадку. Оля взяла чемоданы, подхватила дочь на руки и пошла к выходу на платформу.
Поезд стоял у третьего пути.
Впереди были сорок часов дороги, чужой город, чужая квартира. Впереди была новая жизнь — без человека, которого она когда-то любила.
