Мама, ты сядь. И папу позови. У меня к вам серьезный разговор, – голос в трубке звучал ровно, привычно-приказно. Людмила Анатольевна непроизвольно выпрямила спину, как в детстве Катькином, когда та собиралась выдвинуть очередное «условие». Три года молчания. Три года тишины, которую она, мать, в первые месяцы воспринимала как физическую боль, а потом научилась с ней жить, как с застарелым радикулитом. И вот – звонок. Не «здравствуй», не «как вы». Серьезный разговор.
– Катюш, ты где? С тобой все в порядке? Ваня здоров? – залепетала Людмила.
– Со мной все нормально. Сейчас важно другое. Я возвращаюсь. На следующей неделе. Мне с Ваней нужно где-то жить. Поэтому комнату Тани освободите. Она же замужем, пусть у мужа живет. А мне с ребенком тесновато в бабушкиной однушке будет надолго…
Людмила опустилась на табурет у кухонного стола, не выпуская трубку. В окне темнело, пахло жареным луком с соседней кухни. Николай возился в ванной, там журчала вода, он мыл руки после работы. Обычный вечер. Был обычным.
– Катя, постой. Таня там живет. У нее вещи, работа рядом, она…
– Мама, я что, на улице должна с Ваней ночевать? У бабушки Зои совсем тесно, да и она уже старая, ей тяжело с ребенком. А у вас трешка. Танька с мужем может съехать, им пора уже отдельно. Это нормально.
«Нормально». Как легко это слово слетало с Катиных губ. Всегда слетало.
– Дочка, но Таня…
– Договорились. Все, мне некогда, Ваня плачет. На следующей неделе приедем. Встретите, да?
Гудки. Короткие, безразличные.
Людмила положила телефон на стол, уставилась на него. Старенький коммуникатор «Вектра», кнопочный, Николай купил года три назад в «Техносфере», по акции. Тогда еще Катя звонила иногда, требовала денег на учебу в Москве, на общежитие. Потом перестала. Просто исчезла из их жизни. Родила Ваню где-то там, в столице, с каким-то Андреем, который тоже быстро исчез. Бабушка Зоя, Людмилина мама, помогала ей, высылала продукты, деньги со своей жалкой пенсии. А они, родители, не смели даже спросить: «Как внук?» Не смели. Потому что при последнем разговоре Катя сказала: «Вы мне ничего не давали, только Тане. Я вам не нужна. Живите со своей любимицей».
Это была ложь, конечно. Но ложь, в которую Катя поверила так крепко, что переубедить было невозможно.
– Люда, что случилось? – Николай Петрович вошел в кухню, вытирая руки полотенцем. Лицо усталое, в глубоких морщинах, седина пробивалась сквозь темные волосы. Он работал на заводе «Металлист» мастером участка, возвращался поздно, пах машинным маслом и сварочным дымом.
– Катя звонила, – тихо сказала Людмила. – Приезжает. С Ваней. Требует освободить Танину комнату.
Николай замер. Полотенце повисло в его руках.
– Как это, освободить?
– Вот так. Говорит, Таня замужем, пусть живет у мужа. А ей с ребенком нужно пространство.
Он сел напротив, провел ладонью по лицу. Жест привычный, когда нужно было переварить очередную беду.
– И что ты ответила?
– Ничего. Она бросила трубку.
Молчали. За окном загудел троллейбус на остановке, хлопнули двери подъезда. Обычные звуки родного областного центра, городка, где они прожили всю жизнь. Где родились обе дочери. Где Таня окончила школу с медалью, поступила в медицинское, потом вышла замуж за Сергея, хирурга из их же больницы. Где Катя требовала, требовала, требовала – и уехала в Москву «за настоящей жизнью».
– Коля, что делать? – Людмила посмотрела на мужа, и в ее глазах была такая беспомощность, что у него сжалось что-то внутри.
– Не знаю, – честно сказал он. – Таню выгонять нельзя. Она там обустроилась, ей удобно, работа близко. Да и как это, выгнать собственную дочь?
– Катя тоже собственная.
– Катя три года нас как родителей не признавала. А теперь вот опять нужны.
Людмила вздрогнула от жесткости в его голосе. Николай редко говорил резко, он вообще был мягким, уступчивым. Всю жизнь уступал. Начальству, соседям, даже детям. Особенно Кате.
– Может, Таня согласится? – Людмила произнесла это так неуверенно, словно сама не верила.
– Спросим, – коротко бросил Николай и встал. – Только я не знаю, как ей об этом сказать.
***
Таня вернулась поздно, около десяти. Она работала в реанимации, смены были ненормированными. Вошла тихо, сняла куртку, повесила в шкаф. Из ее комнаты донесся радостный скулеж – это Рыжик, ее такса, услышал хозяйку.
– Привет, мам, пап, – она заглянула на кухню, где родители сидели всё так же, уставившись в чашки с остывшим чаем. – Что-то случилось?
Людмила подняла глаза. Таня стояла в дверях, высокая, худая, в медицинской форме. Темные волосы собраны в хвост, лицо без косметики, бледное от усталости. Тридцать два года. Из них шестнадцать она была «ответственной». Еще в школе, когда Кате было девять, а ей шестнадцать, родители стали говорить: «Таня, ты же старшая. Присмотри за сестрой». И она присматривала. Потом, когда Катя требовала новый телефон, а денег не было, Таня отдавала свои, заработанные подработками. Когда Катя поступала в столичный вуз на платное, Таня взяла кредит, чтобы помочь родителям оплатить первый семестр. Катя уехала, не сказав спасибо. А Таня продолжала выплачивать этот кредит еще два года.
– Садись, доченька, – позвала Людмила. – Поговорить надо.
Таня села, насторожилась. Рыжик выбежал из комнаты, уткнулся мордой ей в колени. Она машинально погладила его.
– Катя звонила, – начал Николай. – Возвращается. С Ваней.
Таня молча кивнула. Ждала продолжения.
– Ей нужно жилье. Она просит… – Людмила запнулась, – просит, чтобы ты съехала. К Сергею. А твою комнату отдала ей с внуком.
Тишина была такой плотной, что слышно было, как тикают часы на стене. Старые, советские, с кукушкой. Николай получил их в подарок от завкома еще в восьмидесятых.
– Просит? – переспросила Таня. – Или требует?
– Тань, ну она же с ребенком, – Людмила заговорила быстро, как всегда, когда нужно было оправдать младшую дочь. – Ей действительно тесно у бабушки Зои. Однушка маленькая, Ваня растет…
– Мама, стой, – Таня подняла руку. – Я правильно понимаю? Катя три года с вами не общалась. Обвиняла во всех грехах. Родила ребенка, даже не сообщила вам сразу. Бабушка помогала ей, а не вы, потому что она вас «не простила» за что-то. И теперь она звонит и требует, чтобы я, которая живет здесь, плачу вам за коммуналку, помогаю по дому, взяла и съехала? Потому что ей так удобно?
– Таня, не говори так, – Николай поморщился. – Она твоя сестра.
– Папа, – Таня посмотрела на отца, и в ее взгляде было столько накопившегося, что он отвел глаза. – Она мне не сестра уже давно. Сестры не бросают семью. Не обвиняют родителей в том, чего не было. Не исчезают на годы, а потом не возвращаются с требованиями.
– Но ведь внук, – прошептала Людмила. – Ваня. Ему нужна семья, нормальные условия.
– А мне? – Таня встала. – Мне что нужно? Опять уступить? Опять подвинуться? Опять быть «хорошей», «понимающей», «старшей»?
Она не кричала. Голос был тихим, ровным, но в нем звенело что-то острое, как стекло перед тем, как треснуть.
– Таня, милая, ну мы же не заставляем, – Людмила тоже поднялась, протянула руку к дочери. – Мы просим. Подумай. У тебя Сережа, вы можете съехать вместе, снять квартиру или…
– Или что, мам? – Таня отстранилась. – Или я опять должна решить чужие проблемы? Катины проблемы? Она сама выбрала эту жизнь. Уехала в Москву, родила от непонятно кого, бросила учебу. Это ее выбор. А я должна расплачиваться?
– Не расплачиваться, – Николай устало потер переносицу. – Просто помочь. Семье.
– Семье, – горько усмехнулась Таня. – Хорошо. Я подумаю. Только вот вопрос: а если я скажу нет? Если я скажу, что эта комната – моя, что я здесь живу законно, что мне тоже нужно пространство, покой, свое место? Что тогда?
Людмила и Николай переглянулись. Ответа не было.
– Вот и я о том же, – Таня взяла Рыжика на руки, прижала к себе. – Спокойной ночи.
Она ушла в свою комнату и закрыла дверь. Тихо, без хлопка. Но этот тихий щелчок замка прозвучал для родителей как выстрел.
***
Наутро Людмила проснулась рано, хотя спала плохо. Всю ночь ворочалась, вспоминала. Как Катя родилась, поздний ребенок, когда Тане уже было семь. Как радовались: дочка, вторая дочка, куколка. Пухлые щечки, кудряшки светлые. Все ахали: красавица растет. Избаловали, конечно. Людмила это понимала. Но как не баловать? Таня была серьезной, самостоятельной, а Катя – требовательной, капризной. И проще было дать, чем спорить. А потом это вошло в привычку. Катя требовала, они давали. Новую куртку, модную обувь, поездку с классом в Питер. Деньги брали в долг, Николай подрабатывал по выходным, Людмила шила на заказ. А Таня молчала. Всегда молчала. Донашивала Катино, когда та вырастала из вещей через месяц. Отказывалась от кружков, чтобы сэкономить. Говорила: «Мне не надо, мам, правда». И они верили. Потому что так было удобно.
Людмила встала, накинула халат, вышла на кухню. За окном светало, серое ноябрьское утро. Включила чайник, достала печенье «Мария» из пачки, купленной в «Магните» на прошлой неделе. Села, стала ждать, когда вода закипит.
На кухню вышла Таня, уже одетая, собранная.
– Доброе утро, – сказала она. – Я на работу. Вернусь поздно, дежурство.
– Танюш, – Людмила посмотрела на дочь умоляюще. – Ты подумала?
– Подумала, – Таня застегнула куртку. – Нет, мам. Я не съеду. Это моя комната. Я здесь живу, я здесь плачу, я здесь обустроилась. Если Кате нужно жилье, пусть снимает. Или живет у бабушки. Или находит другой вариант. Но не за мой счет.
– Но внук…
– Мама, хватит, – Таня развернулась уже у двери. – Внук – это ответственность Кати. Она родила, она и должна решать, где и как ему жить. Не вы. И не я. Я свое отработала. Я всю жизнь уступала ей. Больше не буду.
Она ушла. Людмила сидела, смотрела на дверь. В глазах защипало. Она не плакала. Просто сидела и думала о том, что где-то, в какой-то момент, она упустила что-то важное. Что-то, что держит семью вместе. И теперь эта семья разваливается, как старый свитер, когда тянешь за одну нитку.
***
Позвонила бабушка Зоя. Вечером, когда Николай вернулся с работы, а Людмила готовила ужин.
– Людка, ты чего Катьке голову морочишь? – голос матери был резким, недовольным. – Она мне тут всю плешь проела. Говорит, Танька не хочет съезжать, а вы ее не убедили. Что за история?
Людмила зажала трубку плечом, продолжала резать картошку.
– Мам, Таня не хочет. Это ее право.
– Какое право? – возмутилась Зоя. – Она замужем, у нее муж. Пусть живут вместе, как нормальные люди. А Катьке с Ванькой где быть? У меня тридцать квадратов, еле разворачиваемся. Ребенок растет, ему место нужно.
– Мама, Катя сама выбрала свою жизнь, – Людмила устало вздохнула. – Мы ей помогали, сколько могли. Она бросила учебу, родила, не посоветовавшись. Теперь требует комнату. А Таня…
– А Таня что? – перебила Зоя. – Таня всегда при вас была. Всегда все получала. А Катьке что досталось? Обноски, остатки внимания. Вот она и обиделась.
Людмила остановилась, положила нож.
– Мама, это неправда. Мы обеих любили. Обеим старались дать.
– Любили по-разному, – отрезала Зоя. – Таня была удобной. Послушной. А Катька боевая. Вот вы ее и задвигали. А теперь пожинаете.
– Мама, мне некогда. Я перезвоню, – Людмила положила трубку, даже не дослушав ответ.
Руки дрожали. Она оперлась о столешницу, закрыла глаза. Неужели правда? Неужели они любили дочерей по-разному? Нет, не может быть. Они просто… просто Таня не требовала, а Катя требовала. И легче было дать Кате, чтобы она замолчала, чем выслушивать ее истерики. А Таня терпела. Всегда терпела.
– Люда, что случилось? – Николай вошел, увидел жену, побледневшую, с закрытыми глазами.
– Мама звонила. Обвиняет нас. Говорит, мы Катю не любили.
Николай помолчал, потом сел за стол.
– Может, она и права. Немного.
Людмила открыла глаза, посмотрела на него.
– Что?
– Ну мы же всегда шли у Кати на поводу. Потому что так проще. А Таню не замечали. Она была рядом, надежная, как стена. И мы об эту стену опирались, когда Катька выкидывала фокусы. А Таня молчала, терпела. Мы даже не спрашивали, чего она хочет. Помнишь, она хотела после школы в Москву поступать, в Первый мед? Мы сказали: денег нет, Катьке на репетиторов нужны. И она осталась здесь. Поступила на бюджет в наш мед, чтобы не тратиться.
Людмила села напротив.
– Я помню. Но ведь она согласилась. Не спорила.
– Потому что она хорошая девочка, – Николай усмехнулся горько. – А хорошие девочки не спорят. Они терпят. И вот теперь мы хотим, чтобы она и дальше терпела. Съехала, уступила Катьке. Опять.
– Но что же делать? – Людмила почувствовала, как подступают слезы. – Катя приедет. С Ваней. Куда их?
– Не знаю, – Николай встал, подошел к окну. – Честно, Люда, не знаю. Но Таню я не буду заставлять. Хватит. Мы ей и так всю жизнь испортили.
***
Катя приехала в субботу. Позвонила с вокзала: «Встречайте». Николай поехал один, Людмила осталась дома, накрывала на стол. Таня была на дежурстве.
Они приехали через час. Катя вошла первой, держа за руку мальчика лет трех. Светловолосый, с большими серыми глазами. Ваня. Внук.
– Привет, – сказала Катя, оглядывая прихожую. Без улыбки, без объятий. Просто констатировала факт: я здесь.
– Катенька, – Людмила бросилась к ней, хотела обнять, но Катя отстранилась.
– Мам, я устала. Ваня тоже. Где наша комната?
Людмила замерла.
– Катюш, Таня не съехала. Она отказалась.
Лицо Кати изменилось. Брови сдвинулись, губы сжались.
– Как это, отказалась?
– Она считает, что это ее комната. И она имеет право остаться, – Николай произнес это твердо, хотя внутри все сжалось.
Катя рассмеялась. Коротко, зло.
– Понятно. Значит, она опять главная. Ее интересы превыше всего. А мы с Ваней на улице можем ночевать, да?
– Катя, не надо, – Людмила попыталась взять ее за руку, но та одернула.
– Не надо чего? Говорить правду? Вы всегда ее любили больше. Всегда. И сейчас то же самое. Она захотела остаться, и вы не смогли ей отказать. А мне с ребенком куда?
– К бабушке Зое, – тихо сказал Николай. – Или снимайте квартиру. Мы поможем, чем сможем.
Катя смотрела на отца долгим, тяжелым взглядом.
– Помочь? Вы никогда мне не помогали. Только ей. Таньке. Золотой вашей девочке.
– Катя, это неправда! – Людмила не выдержала. – Мы тебе столько давали! Учебу оплачивали, одежду, телефоны. Ты в Москву уехала, мы кредит брали, чтобы тебе помочь. Таня свой кредит отдавала!
– А я просила? – Катя повысила голос. – Я просила, чтобы Танька за меня платила? Это вы решили, что она должна! Потому что она старшая, ответственная! А я что? Я никто! Младшая дура, которая вечно не вовремя родилась!
Ваня заплакал. Тонко, испуганно. Катя присела, взяла его на руки.
– Тише, солнышко, тише. Это просто бабушка и дедушка ругаются. Не бойся.
Людмила смотрела на внука, на дочь. Хотела что-то сказать, но слов не было.
– Мы уходим, – Катя встала, взяла сумку. – Спасибо за гостеприимство. Скажете Татьяне, что она выиграла. Как всегда.
Она ушла, не оглядываясь. Дверь закрылась тихо, почти беззвучно.
Людмила опустилась на диван в прихожей, закрыла лицо руками. Николай стоял, смотрел на дверь.
– Коля, что мы наделали? – прошептала она.
– Я не знаю, – ответил он. – Но Таню я не виню. Она права.
***
Таня вернулась поздно вечером. Родители сидели на кухне, молчали. Чай остыл в чашках, на столе лежало нетронутое печенье.
– Приезжала? – спросила Таня, входя.
– Да, – кивнул Николай. – Уехала. К бабушке Зое.
Таня села, посмотрела на родителей.
– И что она сказала?
– Что мы тебя любим больше. Что ты выиграла, – Людмила подняла на нее красные от слез глаза. – Таня, может, мы неправы? Может, надо было…
– Нет, мам, – Таня перебила. – Не надо было. Я не выиграла. Я просто перестала проигрывать. Это разные вещи.
Она встала, налила себе воды из фильтра, выпила.
– Знаете, что я поняла за эти годы? Что помогать нужно тем, кто действительно в беде. А не тем, кто привык, что за него все решат. Катя не в беде. Она просто не хочет брать ответственность за свою жизнь. И я больше не буду эту ответственность на себя брать.
– Но внук, – начала Людмила.
– Внук – это Катина ответственность, – Таня посмотрела на мать. – Мам, я вас люблю. Но я больше не могу быть тем человеком, который всем жертвует. Я хочу жить. Для себя. Понимаешь? Для себя.
Она ушла в свою комнату. Людмила и Николай остались на кухне. Молчали. За окном шумел дождь, стучал по подоконнику. Монотонно, бесконечно.
***
Прошла неделя. Катя не звонила. Зоя звонила каждый день, ругалась, обвиняла. Людмила перестала брать трубку, потом и вовсе отключила звук. Николай ходил на работу, возвращался, молчал. Таня работала, ухаживала за Рыжиком, иногда приезжал Сергей, ее муж. Высокий, спокойный мужчина, он обнимал Таню, говорил что-то тихо, и она кивала, прижималась к нему. Людмила видела это и понимала: дочь нашла опору. Не в них, родителях. В муже.
А потом позвонила Зоя. Днем, когда Людмила была одна дома.
– Людка, Катька совсем от рук отбилась, – голос матери был усталым. – Ваню мне подсунула, сама ушла. Говорит, на работу устроилась, будет вечерами возвращаться. А я что, нянька? Мне восемьдесят три, Людка. Я не могу за трехлеткой бегать.
– Мам, а что я могу сделать? – Людмила сжала трубку.
– Заберите вы их! – Зоя почти кричала. – Заберите! Я не справляюсь!
– Куда забрать, мама? Таня не съедет. И я ее не попрошу больше.
– Ну и что! Пусть в зале живут, на диване! Или Катька пусть снимает жилье, а вы помогите деньгами!
– Мама, у нас денег нет. Кредит еще за Катину учебу выплачиваем. Николай на одной зарплате, моя пенсия копеечная.
– Значит, что? Я должна одна все тянуть? – Зоя замолчала, потом добавила тише: – Людка, я не могу. Честно. Не справляюсь. Ваня хороший мальчик, но он требует внимания. А Катька… она как была эгоисткой, так и осталась. Даже материнство ее не изменило.
Людмила молчала. Мать первый раз за долгие годы сказала о Кате правду. И это было страшнее всех упреков.
– Я подумаю, мам. Я что-то придумаю.
Она положила трубку и села на диван. Думала долго. Потом встала, надела куртку, вышла из дома.
***
Она пошла в центр города, в агентство недвижимости «Квадрат». Там работала ее бывшая коллега по швейной мастерской, Лена. Они встретились, обнялись.
– Люд, ты чего такая грустная? – спросила Лена, усаживая ее за стол.
– Лен, мне нужна помощь. Надо снять квартиру. Недорого. Однушку или студию. Для дочери с ребенком.
Лена кивнула, стала листать базу на компьютере.
– Есть варианты. Вот студия на Заводской, двенадцать тысяч в месяц. Вот однушка на Ленина, пятнадцать. Коммуналка отдельно.
Людмила посчитала в уме. Двенадцать тысяч. Плюс коммуналка, еще тысячи три. Итого пятнадцать. Ее пенсия – тринадцать тысяч. Николаева зарплата – тридцать. Из этого еще кредит, семь тысяч в месяц. И на жизнь.
– Лен, а подешевле ничего нет?
– Люд, это и так дешево. Дальше только общаги или комнаты в коммуналках.
Людмила кивнула, встала.
– Спасибо. Я подумаю.
Она вышла на улицу. Шел снег, первый в этом году. Ложился на плечи, таял. Она шла по знакомым улицам, мимо «Магнита», где закупалась продуктами, мимо остановки, где ждала троллейбус на работу тридцать лет назад. Мимо школы, где учились обе дочери. И думала. О том, что жизнь прожита. Что денег нет и не будет. Что дочери выросли, и обе несчастны. Одна из-за эгоизма, другая из-за жертвенности. И обе – из-за нее, Людмилы. Из-за того, что не смогла выстроить границы, сказать Кате «нет», а Тане «ты имеешь право».
Она пришла домой, когда стемнело. Николай сидел на кухне, читал газету.
– Где ты была? – спросил он.
– В агентстве. Смотрела квартиры для Кати, – Людмила сняла куртку, села напротив. – Дорого. Не потянем.
– Значит, не снимем, – Николай отложил газету. – Пусть сама ищет.
– Коля, мама не справляется. Зоя звонила. Просила забрать Ваню и Катю.
– Забрать куда? – Николай посмотрел на жену. – Сюда? На диван в зал?
– Не знаю. Может, да.
– Нет, – Николай покачал головой. – Люда, я понимаю, ты мать. Но нет. Мы не можем всю жизнь решать Катькины проблемы. Она взрослая. Пусть работает, копит, снимает. Как все нормальные люди.
– А Ваня?
– Ваня – ее ребенок. Не наш.
Людмила вздрогнула от жесткости в его голосе.
– Но он внук.
– Внук, которого мы даже не видели три года. Внук, которым Катька манипулирует. Люда, хватит. Я устал. Я всю жизнь на двух работах пахал, чтобы Катьке на модные тряпки хватало. Таньке в институт. Тебе на продукты. И что? Катька плюнула нам в лицо, Танька молчала, терпела, теперь вот взбунтовалась. А я просто устал. Понимаешь? Устал.
Он встал, вышел из кухни. Людмила осталась одна. Села, уронила голову на руки. И впервые за много лет заплакала. Долго, безутешно. Как плачут, когда понимают, что все, что строил, рухнуло.
***
Через неделю Катя объявилась. Пришла поздно вечером, без звонка. Постучала в дверь, Николай открыл.
– Я забрала Ваню у бабушки, – сказала она без приветствия. – Сняла комнату в общаге на Парковой. Там грязь, холодно, соседи пьют. Но это все, что я могу себе позволить.
Людмила вышла в прихожую, увидела дочь. Катя похудела, осунулась. Темные круги под глазами, волосы собраны в небрежный пучок.
– Катюш, заходи, – позвала Людмила. – Чай попьешь.
– Не надо, – Катя покачала головой. – Я пришла сказать. Больше я к вам не обращусь. Никогда. Вы сделали выбор. Таня важнее. Хорошо. Живите с ней. А я справлюсь сама.
– Катя, дочка, – Людмила шагнула к ней, но та отступила.
– Я не ваша дочка. Я для вас обуза. Всегда была. Таня – хорошая, умная, правильная. А я – истеричка, эгоистка. Так вот, я больше не буду ничего просить. Даже если Ваня будет голодать, я не попрошу. Понятно?
Она развернулась, пошла к лифту. Людмила выбежала за ней.
– Катя, постой! Мы не так хотели! Мы просто…
– Просто что? – Катя обернулась, в глазах блестели слезы. – Просто не любили меня? Правду говорите тогда. Скажите: Катя, ты была ошибкой. Поздний ребенок, нежданный. И мы тебя терпели, но не любили. Скажите!
– Нет! – Людмила схватила дочь за руку. – Нет, Катенька! Мы тебя любили! Любим!
– Тогда почему Танька осталась, а я нет? – Катя высвободила руку. – Почему ее право важнее моего? Почему она может жить здесь спокойно, а я должна с ребенком в общаге мерзнуть?
– Потому что Таня не требовала! – сорвалась Людмила. – Потому что она молча терпела, отдавала, жертвовала! А ты всегда брала! Всегда! И ни разу не сказала спасибо!
Тишина. Катя стояла, смотрела на мать. Потом тихо, очень тихо произнесла:
– Значит, я должна была быть удобной. Как Танька. Молчать, терпеть, не просить. Тогда бы вы меня любили. Поняла.
– Катя…
Лифт приехал. Катя зашла, нажала кнопку. Двери закрылись. Людмила стояла в коридоре, смотрела на закрытые двери. Потом медленно вернулась в квартиру.
Николай сидел на кухне, опустив голову.
– Я слышал, – сказал он. – Все слышал.
– Коля, я не то хотела сказать, – Людмила села рядом. – Я просто… не сдержалась.
– Ты сказала правду, – Николай посмотрел на нее. – Мы правда любили Таню за то, что она удобная. И злились на Катьку за то, что она требовательная. Это мы ее такой сделали. Мы же позволяли. А теперь обвиняем.
– Что же делать?
– Не знаю, – Николай встал, подошел к окну. – Честно, Люда, не знаю.
***
Таня узнала обо всем утром. Родители сидели на кухне, молчаливые, с красными глазами. Она спросила, что случилось, и Людмила рассказала. О визите Кати, о словах, о том, как дочь ушла.
Таня слушала, стояла у двери, держась за косяк.
– И что теперь? – спросила она, когда мать замолчала.
– Ничего, – Николай повернулся к ней. – Катя сказала, что больше не обратится. Будет сама справляться.
– В общаге? С трехлетним ребенком? – Таня нахмурилась.
– Да.
Таня молчала. Потом села за стол, налила себе чай из заварника.
– Знаете, что смешно? – сказала она, глядя в чашку. – Я всю жизнь завидовала Кате. Она была свободной. Могла кричать, требовать, уезжать. А я нет. Я была правильной. Удобной. И теперь вот, когда я впервые сказала «нет», оказывается, что я виновата. Опять.
– Танечка, ты не виновата, – Людмила протянула руку к дочери, но та не ответила на касание.
– Виновата, мам. Потому что если бы я съехала, все было бы хорошо. Катя бы здесь жила, вы были бы спокойны. А я? Я опять бы терпела. И молчала. Как всегда.
– Таня, милая…
– Мам, хватит, – Таня встала. – Я не хочу об этом говорить. Я сделала выбор. И жить с ним буду я. Не вы. Я.
Она ушла в свою комнату. Людмила и Николай остались на кухне. Молчали. За окном шел снег. Белый, чистый, равнодушный.
***
Прошел месяц. Декабрь был холодным, снежным. Людмила ходила на рынок, покупала продукты, готовила обеды. Николай работал, возвращался усталым, молчаливым. Таня была на дежурствах, почти не бывала дома. Сергей приезжал реже. Они с Таней разговаривали о съемной квартире, о переезде. Людмила слышала обрывки разговоров, но не вмешивалась.
Зоя звонила раз в неделю. Жаловалась на здоровье, на одиночество. О Кате не упоминала. Людмила тоже не спрашивала. Было страшно услышать.
А потом, перед Новым годом, позвонил незнакомый номер. Людмила взяла трубку.
– Алло?
– Людмила Анатольевна? Это Андрей. Катин… бывший.
Людмила замерла.
– Да. Слушаю.
– Я звоню, потому что Катя не отвечает. Я хотел Ваню поздравить с Новым годом, подарок передать. Но она трубку не берет. Вы не знаете, все в порядке?
– Я… не знаю. Мы не общаемся, – Людмила с трудом выдавила из себя слова.
– Понятно, – Андрей помолчал. – Слушайте, я знаю, что мы расстались плохо. Но Ваня – мой сын. Я хочу участвовать в его жизни. Катя против, но может, вы… Ладно, извините. Если что, передайте ей, что я звонил.
Он повесил. Людмила стояла с трубкой в руке. Потом позвонила Кате. Долгие гудки, потом автоответчик. Она набрала еще раз. И еще. На пятый раз Катя ответила.
– Что? – голос был хриплым, усталым.
– Катюш, это мама. Как ты? Как Ваня?
– Нормально.
– Андрей звонил. Хочет Ваню поздравить.
– Пусть идет лесом, – Катя коротко рассмеялась. – Ему сын не нужен был, когда я рожала. А теперь вдруг вспомнил.
– Катя, может, он изменился? Может, стоит дать шанс?
– Мам, не лезь в мою жизнь, – голос стал жестким. – Я сама разберусь.
– Доченька, я просто хочу помочь…
– Не надо. Мне твоя помощь не нужна. Мне вообще ничего от вас не нужно. Живите спокойно. С Танькой. Все, я бросаю.
Гудки. Людмила опустила трубку, села на диван. Заплакала. Тихо, безнадежно.
Вошел Николай, увидел жену, присел рядом, обнял.
– Что случилось?
– Катя. Она нас ненавидит, Коль. Совсем.
– Пройдет, – Николай прижал жену к себе. – Время лечит.
– Не знаю, – прошептала Людмила. – Боюсь, что нет.
***
Новый год встречали втроем. Таня, Людмила, Николай. Накрыли стол, салаты, горячее. Включили телевизор, «Весту», там шла праздничная программа. Чокнулись шампанским из «Магнита», поздравили друг друга. Но радости не было. Сидели, молчали, слушали телевизор.
В полночь Таня встала, подняла бокал.
– Хочу сказать. Я с Сережей решили. Съезжаем. Через месяц. Нашли квартиру, студию на Парковой. Будем снимать вместе.
Людмила посмотрела на дочь.
– Танюш, а здесь? Комната…
– Комната останется вам. Или сдадите. Как хотите, – Таня сделала глоток. – Я больше не могу здесь жить. Понимаете? Каждый день я чувствую вину. За Катю, за Ваню, за то, что я не уступила. И я не хочу так жить. Я хочу просто быть счастливой. Со своим мужем, в своем доме.
– Мы понимаем, – Николай кивнул. – Правильно делаешь, дочка.
Людмила молчала. Потом встала, подошла к Тане, обняла.
– Прости нас. За все.
Таня обняла мать в ответ.
– Я не сержусь. Просто устала быть той, кто всегда уступает.
Они стояли, обнявшись. За окном взрывались фейерверки, город гудел, радовался. А в этой маленькой квартире трое людей молчали, держались друг за друга, как утопающие.
***
Январь прошел быстро. Таня собирала вещи, Сергей приезжал с коробками. Рыжик бегал, путался под ногами, радовался суете. Людмила помогала, молча складывала дочкины книги, одежду. Николай починил старый чемодан, который Таня взяла для постельного белья.
В день переезда Таня обняла родителей на пороге.
– Я буду приезжать. По выходным. Хорошо?
– Хорошо, – Людмила кивнула, сдерживая слезы. – Мы будем ждать.
Таня уехала. Квартира стала пустой. Тихой. Людмила зашла в Танину комнату, теперь просто комнату. Постель убрана, шкаф пуст. На столе лежала записка: «Спасибо за все. Люблю вас». И рядом конверт. Людмила открыла. Там были деньги, тысяч двадцать.
Она вышла на кухню, показала Николаю.
– Танька оставила. На ремонт балкона, наверное.
Николай взял конверт, посмотрел на деньги.
– Хорошая девочка, – сказал он тихо. – Всегда была.
– Да, – Людмила села напротив. – А мы этого не ценили.
Молчали. Потом Николай встал, налил чай.
– Будем жить дальше. Как-нибудь.
– Как-нибудь, – эхом откликнулась Людмила.
***
Прошло еще два месяца. Март принес оттепель, слякоть. Таня приезжала по воскресеньям, привозила пирожки, рассказывала о новой жизни. Сергей был внимателен, они обустраивали быт, планировали летом на море съездить. Людмила слушала, радовалась за дочь. Но внутри было пусто.
О Кате ничего не было известно. Зоя говорила, что внучка иногда звонит, коротко. Что Ваня ходит в садик, что она работает в кафе «Рассвет» официанткой. Больше ничего.
И вот однажды, в конце марта, позвонил Андрей.
– Людмила Анатольевна, извините, что беспокою. Катя опять не отвечает. Я хотел Ваню забрать на выходные. Она обещала, потом передумала. Может, вы с ней поговорите?
– Андрей, я не знаю, – Людмила устало вздохнула. – Мы с ней не общаемся.
– Но вы же мать. Она вас послушает.
– Не послушает. Поверьте.
Андрей помолчал.
– Знаете, она совсем плохая. Худая, нервная. На работе замоталась. А Ваня… он спрашивает, почему у других детей папы есть, а у него нет. Мне больно это слышать.
Людмила закрыла глаза.
– Что вы хотите от меня?
– Поговорите с ней. Убедите, что я не враг. Что я хочу помогать. Деньгами, временем. Я изменился, честно. Тогда я был дураком, испугался ответственности. А теперь понимаю, что Ваня – это важно. Это главное.
– Я попробую, – сказала Людмила. – Но не обещаю.
Она позвонила Кате. Долгие гудки, потом голос:
– Да?
– Катюш, это мама. Можно поговорить?
Пауза.
– О чем?
– Об Андрее. Он звонил. Хочет видеть Ваню.
– Мам, это не твое дело.
– Катя, он отец. Он имеет право.
– Он потерял это право, когда съехал, – голос был холодным. – Мам, не звони больше. Пожалуйста.
– Катенька, давай встретимся. Поговорим. Нормально, спокойно.
Молчание. Потом:
– Зачем?
– Потому что я скучаю. По тебе, по Ване. Потому что я мать, и мне больно, что ты одна.
Еще пауза. Длинная.
– Хорошо. В субботу. В два часа. В кафе «Ромашка» на Советской.
– Хорошо. Спасибо, доченька.
Катя повесила трубку. Людмила сидела, смотрела в окно. За стеклом капала капель, таял снег. Весна шла.
***
Суббота была теплой, солнечной. Людмила надела лучшее пальто, покрасила губы помадой, которую Таня подарила на 8 Марта. Николай проводил ее до остановки.
– Держись, – сказал он. – И не дави на нее.
– Не буду, – пообещала Людмила.
Она приехала в кафе раньше. Заказала чай, села у окна. Ждала.
Катя пришла ровно в два. Худая, бледная, в старой куртке. Волосы стянуты резинкой, без косметики. Села напротив, молча.
– Привет, – Людмила улыбнулась.
– Привет.
– Чай? Кофе?
– Воды.
Людмила подозвала официантку, заказала воду. Потом посмотрела на дочь.
– Как ты?
– Нормально.
– А Ваня?
– Тоже нормально.
Молчание. Людмила теребила салфетку.
– Катюш, я хотела поговорить. Об Андрее.
Катя поджала губы.
– Мам, я же сказала. Это не обсуждается.
– Но он изменился. Хочет помогать.
– Поздно.
– Почему поздно? Ваня растет, ему нужен отец.
– У Вани есть я, – Катя посмотрела на мать. – Этого достаточно.
– Недостаточно, – тихо сказала Людмила. – Дети должны расти в семье. С мамой и папой.
Катя рассмеялась. Горько, зло.
– Как я росла? С мамой и папой, которые любили сестру больше?
– Катя, это неправда!
– Правда, мам. И ты знаешь. Просто не хочешь признавать.
Людмила опустила глаза.
– Может, мы и ошибались. Но мы любили тебя. Правда.
– Любили, – Катя кивнула. – Но не так, как Таню. И я это чувствовала. Всегда. С детства. Танька была правильной, я – неправильной. Танька молчала, я кричала. Танька терпела, я требовала. И вы Таньку хвалили, а меня ругали. А потом удивлялись, почему я такая.
Людмила слушала, и в груди разливалась тяжесть.
– Я не знала, как по-другому, – прошептала она. – Ты была такой сложной. Я не справлялась.
– Не справлялась, – Катя встала. – Ладно, мам. Я пошла. Ване пора из садика забирать.
– Подожди, – Людмила схватила ее за руку. – Катюш, давай начнем сначала. Я хочу видеть внука. Хочу помогать. Как могу.
Катя высвободила руку.
– Не надо, мам. Я справлюсь сама. Как всегда.
Она ушла. Людмила сидела, смотрела в окно. За стеклом Катя шла быстро, не оглядываясь. Растворилась в толпе.
Людмила заплатила, вышла. Шла домой пешком, долго. Думала о том, что материнство – это не только любовь. Это еще и умение видеть детей такими, какие они есть. Принимать. И она не смогла. Не приняла Катю. Требовательную, эгоистичную, живую. Хотела сделать ее удобной. А когда не получилось, махнула рукой.
Николай встретил ее на пороге.
– Ну как?
– Никак, – Людмила сняла пальто. – Она не хочет нас видеть.
– Может, и правильно, – Николай обнял жену. – Может, ей так легче.
– А нам? – Людмила посмотрела на мужа. – Нам как?
– Нам жить дальше. С этим.
***
Апрель был дождливым. Таня приезжала, привозила весенние цветы, тюльпаны. Рассказывала, что Сергей сделал предложение официально, хотя они уже год как расписаны. Показывала кольцо, скромное, золотое. Людмила радовалась за дочь, но радость была какой-то пустой.
А в конце апреля позвонила Зоя.
– Людка, у меня для тебя новость.
– Какая, мам?
– Катька съезжает. Снимать квартиру. Нашла подработку, вторую. По вечерам в магазине кассиром. Говорит, накопила на съем.
– Это хорошо, – Людмила почувствовала облегчение. – Значит, справляется.
– Справляется, – Зоя помолчала. – Только ребенок совсем ее не видит. Утром она его в садик, вечером забирает, кормит, укладывает. И на работу. Он растет сам по себе.
– Мам, а что я могу сделать? Она же не хочет помощи.
– Ничего ты не можешь. Я просто говорю. Чтоб знала.
Людмила положила трубку, рассказала Николаю.
– Значит, крутится, – сказал он. – Молодец.
– Но Ваня, – Людмила вздохнула. – Он же маленький.
– Ваня – Катина ответственность. Не наша.
– Но внук.
– Люда, хватит, – Николай повернулся к ней. – Мы не можем всех спасти. Катя взрослая, она сделала выбор. Пусть живет как хочет. Мы свое отработали.
Людмила кивнула. Но внутри что-то ныло, болело.
***
Май пришел с теплом и зеленью. Таня с Сергеем пригласили родителей в гости, в новую квартиру. Студия была маленькой, но уютной. Светлая, с большим окном, цветами на подоконнике. Рыжик носился, радовался гостям. Сергей накрыл стол, достал домашнее вино.
Сидели, разговаривали. Таня рассказывала о работе, о планах. Сергей шутил, подливал вино. Людмила смотрела на дочь и видела: она счастлива. Впервые за долгие годы. Счастлива.
– Мам, ты чего грустная? – спросила Таня.
– Да так, думаю, – Людмила улыбнулась. – О жизни.
– О Кате? – Таня положила руку на материнскую.
– О ней тоже.
– Мам, ты не виновата. Мы все сделали, что могли.
– Не знаю, – Людмила покачала головой. – Не знаю, Танечка.
Они замолчали. Сергей налил еще вина, поднял тост за семью. Чокнулись. Пили, и в этом вине была горечь непрожитого, несказанного.
***
Июнь принес жару. Людмила ходила на рынок, покупала клубнику, зелень. Николай ушел в отпуск, ремонтировал балкон. Таня звонила, приглашала на шашлыки за город. Жизнь шла, обычная, размеренная.
А потом, в середине июня, раздался звонок в дверь. Людмила открыла. На пороге стояла Катя. С Ваней. Мальчик держал мать за руку, смотрел большими серыми глазами.
– Привет, – сказала Катя. – Можно войти?
– Конечно, – Людмила отступила, пропуская их. – Заходите.
Они вошли. Ваня прижимался к Катиной ноге, смотрел на незнакомую бабушку настороженно. Катя села на диван, взяла сына на колени.
– Мам, я хотела поговорить, – начала она. – Я справляюсь. Снимаю квартиру, работаю. Ване хорошо. Но я устала. Очень. И я поняла, что одной тяжело.
Людмила села напротив, смотрела на дочь.
– И?
– И я хочу, чтобы ты иногда сидела с Ваней. Когда я на работе. Я заплачу, конечно.
– Катя, о чем ты? – Людмила поднялась. – Какие деньги? Он внук, я с радостью!
– Нет, – Катя покачала головой. – Я не хочу быть должной. Если ты будешь сидеть, я плачу. Как няне. Иначе не надо.
Людмила замерла.
– Доченька, при чем тут долги? Я мать, я бабушка…
– Именно поэтому, – Катя встала, поставила Ваню на пол. – Мам, я не хочу повторять наши отношения. Не хочу, чтобы ты потом говорила: я для тебя Ваню растила, а ты неблагодарная. Понимаешь? Я хочу честно. Ты помогаешь, я плачу. Все чисто.
Людмила смотрела на дочь и понимала: это не гордость. Это защита. Катя боится снова оказаться виноватой, должной.
– Хорошо, – сказала Людмила. – Как скажешь.
Катя кивнула.
– Спасибо. Я позвоню, согласуем.
Она взяла Ваню за руку, пошла к двери. Мальчик обернулся, помахал Людмиле ручкой.
– Пока, бабушка.
Людмила помахала в ответ, улыбнулась сквозь слезы.
Когда они ушли, она закрыла дверь, прислонилась к ней лбом. Николай вышел из балкона.
– Это была Катька?
– Да.
– И что?
– Просила сидеть с Ваней. За деньги.
Николай помолчал.
– Значит, не простила.
– Нет, – Людмила вытерла глаза. – Не простила.
– А мы? Мы себя простили?
Людмила посмотрела на мужа.
– Не знаю, Коль. Не знаю.
***
Лето прошло. Людмила сидела с Ваней два раза в неделю. Катя привозила его утром, забирала вечером. Оставляла деньги на столе. Людмила не брала, но Катя настаивала. Тогда Людмила откладывала их в конверт, думала: отдам потом, когда Катя что-то захочет купить Ване.
Мальчик был тихим, послушным. Играл с игрушками, которые Людмила купила в «Детском мире». Обедал, спал. Называл бабушку «тетя Люда». Людмила не поправляла. Понимала: для него она чужая. Пока.
Таня узнала, что Катя приезжает. Спросила у матери:
– Как она?
– Справляется, – ответила Людмила. – Работает, снимает жилье.
– А Ваня?
– Растет.
Таня помолчала.
– Мам, я бы хотела увидеть племянника. Можно?
Людмила растерялась.
– Не знаю, Танюш. Спроси у Кати.
– Она не ответит мне. Ты спроси.
Людмила позвонила Кате. Спросила. Катя долго молчала, потом сказала:
– Хорошо. Пусть приедет в субботу. К тебе. Я Ваню оставлю.
В субботу Таня приехала. Принесла Ване машинку, большую, яркую. Мальчик обрадовался, стал катать по полу. Таня присела рядом, смотрела на него.
– Похож на Катю, – сказала она Людмиле.
– Да, – Людмила кивнула. – Глаза, волосы.
– А характер?
– Пока тихий. Но маленький еще.
Таня играла с Ваней, смеялась. Людмила смотрела на них, и в груди что-то теплело. Семья. Пусть разорванная, пусть с шрамами. Но семья.
Вечером Катя приехала, забрала сына. Увидела Таню, застыла в дверях.
– Привет, – сказала Таня.
– Привет, – Катя взяла Ваню на руки.
– Как ты?
– Нормально.
Молчание. Людмила смотрела на дочерей. Они стояли, как чужие. Две женщины, когда-то сестры.
– Катюш, может, зайдешь? Чай попьешь? – предложила Таня.
– Некогда, – Катя покачала головой. – Ване спать пора.
– Тогда в другой раз.
– Может быть.
Катя ушла. Таня смотрела ей вслед.
– Она меня ненавидит, – тихо сказала она.
– Не ненавидит, – Людмила обняла дочь. – Просто не может простить. Пока.
– А когда сможет?
– Не знаю, милая. Не знаю.
***
Осень вернулась. Сентябрь был дождливым, листья падали, устилали дворы. Людмила сидела с Ваней, водила его в парк, читала книжки. Мальчик привыкал, стал улыбаться, называть ее бабушкой. Катя все так же оставляла деньги, все так же уходила молча.
А в октябре случилось то, что изменило все.
Катя заболела. Тяжело, с высокой температурой. Позвонила Людмиле хриплым голосом:
– Мам, можешь Ваню взять? На пару дней? Я слегла.
– Конечно! – Людмила встревожилась. – Тебе врача вызвать?
– Не надо. Сама справлюсь.
Людмила с Николаем приехали, забрали Ваню. Катя лежала на диване, бледная, с горящими глазами.
– Катюш, давай я останусь, – предложила Людмила. – Ухаживать буду.
– Не надо. Уходите.
Они ушли. Взяли Ваню к себе. Мальчик спал в Таниной бывшей комнате, на раскладушке. Людмила готовила ему кашу, читала сказки. Николай учил складывать конструктор.
Прошло три дня. Катя не звонила. Людмила волновалась, набирала номер, но Катя не отвечала. Тогда Людмила поехала к ней.
Дверь открыла еле. Катя стояла, держась за косяк. Лицо серое, губы потрескались.
– Катя! – Людмила схватила дочь под руку. – Ты же вся больная! Почему не звонила?
– Я нормально, – Катя попыталась отстраниться, но сил не было.
– Какая нормально?! Ложись сейчас же! Я врача вызываю!
Людмила уложила дочь на диван, накрыла одеялом. Вызвала скорую. Приехали быстро, врач осмотрел, вколол антибиотик.
– Воспаление легких. Запущенное. Еще бы день, и в больницу пришлось бы класть.
Людмила кивнула, поблагодарила. Врачи уехали. Она осталась.
– Мам, уходи, – прошептала Катя. – Ване нужна.
– Ване с папой хорошо. А тебе нужна я.
Катя закрыла глаза, заплакала. Тихо, безнадежно.
– Я так устала, мам. Так устала.
Людмила села рядом, взяла дочь за руку.
– Я знаю, доченька. Знаю.
– Я думала, справлюсь. Одна. Но не могу. Не тянут силы.
– Не надо одной. Мы рядом. Всегда были.
– Но вы же Таню любите больше.
Людмила вздрогнула.
– Нет, Катюш. Мы вас обеих любим. Просто по-разному. И неправильно, наверное. Но любим.
Катя открыла глаза, посмотрела на мать.
– Мам, прости. За все. За грубость, за обиды. Я была неправа.
– И мы были неправы, – Людмила погладила дочь по волосам. – Мы много ошибались. Баловали тебя, потом бросили. Таню не замечали, потом требовали жертв. Мы плохие родители, Катюш.
– Нет, – Катя покачала головой. – Просто люди. Обычные.
Они молчали. Людмила сидела, держала дочь за руку. За окном шел дождь, стучал по стеклу.
Катя болела две недели. Людмила ухаживала за ней, возила Ваню туда-обратно. Николай помогал, покупал лекарства. Таня приезжала, привозила бульон, фрукты.
Катя выздоравливала медленно. Но когда встала, была другой. Мягче, тише.
– Мам, спасибо, – сказала она, когда Людмила собиралась уходить. – За все.
– Не за что, милая. Я мать.
– Я знаю. Теперь знаю.
Людмила обняла дочь, прижала к себе.
– Приезжай к нам. С Ваней. На выходных. Поговорим. Нормально.
Катя кивнула.
– Приеду.
***
Она приехала в воскресенье. С Ваней, с пирогом, который испекла сама. Людмила накрыла на стол, позвала Таню с Сергеем. Сидели все вместе, впервые за долгие годы.
Разговаривали осторожно, на нейтральные темы. О погоде, о работе, о Ване. Мальчик играл с Рыжиком, смеялся. Сергей шутил, Николай подливал компот.
А потом Таня посмотрела на сестру и сказала:
– Катюш, прости. Что не уступила комнату.
Катя замерла.
– Таня, не надо. Ты была права.
– Нет, я была эгоисткой. Могла съехать раньше, но не хотела. Потому что обиделась. На вас, на родителей. За то, что всегда меня в жертву ставили. И я решила отомстить. Не уступить. А пострадала ты.
– Нет, – Катя покачала головой. – Я сама виновата. Я требовала, как всегда. Не подумала, что у тебя своя жизнь.
Они смотрели друг на друга. И в глазах обеих были слезы.
– Мы обе неправы, – тихо сказала Таня. – И обе правы.
Катя встала, подошла к сестре, обняла. Таня обняла в ответ. Стояли, держались друг за друга. Людмила и Николай смотрели, и у обоих текли слезы.
– Семья, – прошептала Людмила.
– Да, – кивнул Николай. – Семья.
***
Вечер клонился к ночи. Ваня уснул на диване, Таня с Сергеем уехали. Катя собиралась домой.
– Мам, я тут подумала, – сказала она, одевая Ваню. – Может, мне переехать? Поближе к вам? Снять что-то в этом районе?
– Было бы здорово, – Людмила улыбнулась. – Мы бы помогали с Ваней.
– Да. И мне было бы спокойнее.
Катя взяла сына на руки, вышла в прихожую. Людмила проводила их до лифта.
– Катюш, ты знаешь… я хотела сказать, – Людмила запнулась. – Ты молодец. Справляешься. Одна. Это сильно.
Катя посмотрела на мать.
– Не одна, мам. С вами. Теперь.
Лифт приехал. Катя зашла, помахала на прощание. Двери закрылись.
Людмила вернулась в квартиру. Николай мыл посуду на кухне.
– Уехала? – спросил он.
– Да. Говорит, хочет переехать поближе.
– Хорошо, – Николай вытер руки. – Правильно.
Людмила подошла к окну, посмотрела на темный двор. Фонари светили желтым, где-то лаял пес.
– Коля, а ты думаешь, мы исправили ошибки?
Николай подошел, обнял жену за плечи.
– Не знаю. Но мы попытались.
– Этого достаточно?
– Не знаю, – он прижал ее к себе. – Но это все, что мы можем.
Молчали. Стояли у окна, смотрели в темноту.
***
Прошло еще несколько месяцев. Зима вернулась, но была мягкой. Катя переехала, сняла двушку в соседнем доме. Людмила сидела с Ваней почти каждый день. Теперь без денег, просто потому что хотела. Катя не настаивала.
Таня приезжала по воскресеньям. Иногда с ней приезжала Катя. Сидели вместе, пили чай, разговаривали. Не о прошлом. О будущем. О планах, о детях, о жизни.
Однажды Таня сказала:
– Мам, мы с Сережей хотим ребенка.
Людмила расплылась в улыбке.
– Танюш, это же чудесно!
– Да. Но я боюсь. Боюсь повторить ваши ошибки.
Людмила замолчала.
– Знаешь, доченька, – тихо сказала она. – Все родители ошибаются. Все. Главное – любить. И признавать ошибки. Мы этому научились поздно. Ты научишься раньше.
Таня кивнула, обняла мать.
– Спасибо, мам.
***
Прошла весна. Началось лето. Людмила и Николай сидели на кухне, пили чай. За окном зеленели деревья, пели птицы.
– Как Таня? – спросила Людмила.
– Звонила. Говорит, анализы хорошие. Беременность нормальная.
– Слава Богу.
– А Катька?
– Тоже звонила. Андрей встречается с Ваней по выходным. Говорит, хочет официально отцовство признать.
– Правильно.
Молчали. Николай щелкал выключателем.
– Уснула?
Людмила посмотрела на него непонимающе.
– Кто?
– Да так. Вспомнил прошлый год. Как мы Таню спрашивали, уснула ли она.
Людмила улыбнулась.
– Много воды утекло.
– Да. Много.
Она встала, подошла к окну. Двор был тихим, спокойным.
– Коля, а ты думаешь, мы хорошие родители?
Николай подошел, обнял ее.
– Нет. Но мы стараемся.
– Этого достаточно?
– Не знаю, Люда. Но это все, что у нас есть.
Она повернулась к нему, обняла в ответ.
– Чай будешь?
– Буду.
Они сели за стол. Налили чай из старого заварника. Пили молча. За окном шумел город, жила жизнь.
