— А чё, нормальная квартирка. А Дашка говорила, у вас тесно. Разместимся, как-нибудь, — сказал парень дочери.
Жизнь Даши напоминала маршрут электропоезда: четкое расписание, неизменные рельсы и полное отсутствие неожиданных поворотов. В двадцать лет она продолжала жить по инструкциям, которые с детства вывешивали на холодильнике родители, Елена Викторовна и Сергей Петрович.
«Дома быть в 22:00. В будни учебный процесс, в субботу уборка, в воскресенье — семья. Отчет о передвижениях — в режиме реального времени. Любые отклонения обсуждаются за семейным советом».
Инструкция обрастала поправками. В семнадцать — «никаких мальчиков, ты не созрела». В девятнадцать — «мальчики отвлекают от сессии». В двадцать — «ты еще не встретила достойного, мы поможем оценить».
Елена Викторовна, бухгалтер по профессии и по жизни, вела учет всего: от калорий в ужине до минут, потраченных Дашей на дорогу от института. Сергей Петрович, мастер на заводе, внедрял дома систему контроля качества. Дочь была их главным и единственным проектом.
Бунт Даши был тихим, пассивным. В ответах на сообщения. «Ой, мам, не слышала звонок, в метро была». Лишние полчаса в кафе с подругой Катей, выдуманные дополнительные занятия. Но это были лишь легкие уколы в бронежилет родительской системы.
В тот вечер система дала сбой. Вместо «дополнительного занятия по английскому» Даша и Катя сидели в забегаловке у метро, пили капучино и строчили посты в закрытый чат, который Елена Викторовна, разумеется, не видела.
«Мне 20, блин! Я паспорт пять лет как получила! А я, как дура, отпрашиваюсь «можно к Кате на часок?» — бубнила Даша, разминая салфетку.
«Скажи им, что ты взрослая», — пожала плечами Катя, выросшая в семье хиппи и с четырнадцати делавшая татуировки с разрешения матери.
«Скажу. Они мне: «Взрослость — это ответственность. А ответственность — это послушание». Замкнутый круг ада.
Они вышли, когда уже смеркалось. Даша нервно посмотрела на телефон: 20:47. Остался час с хвостиком. Идти на «семейный вечер» с просмотром советских комедий и разбором ее недели не хотелось категорически. Хотелось, чтобы земля разверзлась и поглотила их ухоженную трехкомнатную квартиру в спальном районе.
И тут земля разверзлась в виде двух парней. Они вывалились из соседнего бара, не просто поддатые, а основательно перегруженные. Один, рыжий и тощий, сально ухмылялся. Второй…
Второй был полной его противоположностью и воплощением всех родительских кошмаров. Высокий, широкоплечий, в потертой кожаной куртке, из-под которой торчала серая кофта. Темные волосы, давно не стриженные, падали на глаза. Небритое лицо. В руке — банка какого-то энергетика. От него пахло сигаретами, дешевым пивом и безнадегой.
«Эй, девчата, куда спешите?» — просипел рыжий.
Даша потянула Катю за рукав, намереваясь пройти мимо, делая каменное лицо, как учила мама. Но что-то внутри нее, копившееся годами, вдруг сорвалось с цепи. Какая-то безумная решимость.
«Кать, стой», — тихо сказала она.
Подруга посмотрела на нее как на сумасшедшую. Парни приблизились.
«Можно с вами познакомиться?» — уже второй, тот, что в черной куртке. Голос был низким, хрипловатым, но без наглого подтекста. Он даже попытался выпрямиться.
Рыжий хихикнул.
Даша окинула Матвея — он представился именно так — взглядом, будто оценивала товар на полке. Не товар. Оружие. Идеальное, тупое, разрушительное оружие.
«Даша», — отрезала она. — «А это Катя. Вы сильно заняты?»
Матвей недоуменно хмыкнул: «Какими делами может быть занят человек вечером в среду?»
«Хорошо, — Даша сделала шаг вперед, игнорируя панический взгляд Кати. — У меня к тебе деловое предложение».
Рыжий заинтересованно приподнял бровь. Матвей наконец откинул волосы со лба, и она увидела его глаза. Карие, немного грустные, но не тупые. В них мелькнуло любопытство.
«Какое предложение?» — спросил он.
«Сыграть моего парня на один вечер. У меня дома, сегодня».
Катя ахнула. Рыжий закатился истерическим смехом. Матвей не засмеялся. Он пристально смотрел на Дашу.
«Ты обкурилась чего?»
«Нет. У меня… очень строгие родители. Хочу их шокировать. Вывести из зоны комфорта. Ты идеально подходишь на роль кошмарного сна для среднестатической семьи», — слова вылетали пулеметной очередью.
«И что я должен делать?» — спросил Матвей, все еще не веря.
«Вести себя как можно хуже. Хамить, сидеть развалясь, чавкать. Не снимать куртку. Я скажу, что мы встречаемся и я выхожу за тебя замуж».
Рыжий выл от восторга: «Матвей, вот это сюжет! Хоть кино снимай!»
Матвей молчал секунд десять, изучая ее лицо. Потом медленно поднял банку с энергетиком, допил, смял ее в ладони и швырнул в урну.
«А оплата?» — спросил он просто.
Даша решила не мелочиться. Полезла в кошелек, вытащила три тысячи рублей.
«Это аванс. Если все пройдет… эпично, будет еще».
Он взял деньги, не глядя сунул в карман куртки.
«Идем. Только твой друг… — она кивнула на рыжего, — ему нельзя».
«Вань, свали», — беззлобно сказал Матвей. Тот, все еще хихикая, растворился в темноте.
«Кать, я пошла. А ты… молчи, пожалуйста», — попросила Даша.
«Ты совсем спятила, — прошептала подруга. — Он же… он же бомж почти!»
«В этом и смысл. До завтра».
По дороге Даша выдавала инструкции скороговоркой: «Папа — Сергей Петрович, работает на заводе. Мама — Елена Викторовна, бухгалтер. Не вздумай быть вежливым. Говори «здаров», «чё», «как оно». За столом положи ноги куда-нибудь, рыгни, скажи, что торт приторный. Про семью спросят — ври, что отец в тюрьме, мать алкашка. Я поддержу».
Матвей шел рядом, засунув руки в карманы, и кивал. Он не задавал вопросов.
«А зачем тебе это?» — спросил он только один раз, уже у подъезда ее дома, девятиэтажной хрущевки.
«Чтобы они, наконец, от меня отстали. Чтобы поняли, что их контроль ведет не к идеальной дочери, а к такому… выбору».
Он ничего не ответил. Поднимаясь по лестнице Даша чувствовала, как дрожат колени. Это был страх, но и дикое, щекочущее нервы возбуждение. Апогей ее тихого сопротивления.
Дверь открыла Елена Викторовна. На лице — привычная полуулыбка, которая исчезла ровно через секунду, сменившись маской полного недоумения. Ее взгляд скользнул по дочери и уткнулся в Матвея.
«Мама, это Матвей. Мой парень. Мы встречаемся две недели. Он пришел с вами познакомиться», — бросила Даша, проскальзывая в прихожую.
«З-здравствуйте», — выдавила Елена Викторовна.
«Здаров», — буркнул Матвей, переступая порог. Он не стал снимать грязные кроссовки, прошел в прихожую, оставляя на паркете четкие следы. Даша внутренне ликовала.
В гостиную вышел Сергей Петрович с газетой в руках. «Даш, ты опоздала на двенадцать минут… — Он замолк, увидев незваного гостя. — А это кто?»
«Матвей. Парень Даши, как она говорит», — голос Елены Викторовны дрожал.
Сергей Петрович опустил газету. Его взгляд, жесткий, оценивающий, отсканировал Матвея с ног до головы.
«Парень? Почему мы впервые о нем слышим?»
«Потому что я взрослая и не обязана докладывать о каждом своем шаге!» — выпалила Даша, начиная играть свою роль с непривычным азартом. — «У нас все серьезно. Я его люблю и мы собираемся пожениться».
В комнате повисла тишина. Елена Викторовна схватилась за сердце.
«Вы… что?» — прошептал Сергей Петрович.
«Пожениться, — ухмыльнулся Матвей. Его низкий голос прозвучал неестественно громко в тишине. Он прошел в гостиную, плюхнулся в папино кресло, закинув ноги на журнальный столик. — А чё, нормальная квартирка. А Дашка говорила, у вас тесно. Разместимся, как-нибудь».
Даша видела, как у отца налились кровью шея и уши — верный признак ярости. Мать побледнела как полотно.
«Встань с кресла немедленно. И убери ноги», — сказал Сергей Петрович ледяным тоном.
Матвей лениво посмотрел на него.
«А вы не нервничайте, а то давление подскочит».
Он обернулся к Елене Викторовне:
«А кормить сегодня будут? С голодухи живот сводит».
За чаем разыгрался настоящий спектакль. Матвей чавкал, с грохотом ставил чашку, откусил половину куска торта и пробурчал:
«Сахарная вата, для баб».
На вопрос Елены Викторовны о родителях он, не моргнув глазом, выдал:
«Батя на зоне, мамка в запое».
Сергей Петрович, пытавшийся завести «мужской разговор» о работе, получил в ответ:
«Работа — для лохов. Времена сейчас, сами понимаете».
Даша сидела, сжав кулаки под столом, и наблюдала за крушением мира своих родителей. Елена Викторовна почти плакала, Сергей Петрович перешел на крик, требуя, чтобы «это недоразумение» немедленно покинуло его дом.
Матвей встал, зевнул.
«Ну, я пожалуй пойду. Даш, на созвоне». Он кивнул родителям: «Бывайте».
Даша выскочила за парнем в подъезд. Дверь захлопнулась, и они остались вдвоем в тусклом свете лампочки.
«Ну как?» —спросил он без тени насмешки.
«Гениально, — ответила Даша, задыхаясь от нахлынувших эмоций. — Ты заслужил полный расчет».
Она сунула ему в руку еще две тысячи. Он взял.
«Спасибо, — сказала Даша неожиданно искренне. — Ты был великолепен».
Он пожал плечами. «Плевое дело. Спокойной ночи, бунтарка».
Он развернулся и пошел вниз по лестнице, не дожидаясь лифта. Даша вернулась в квартиру, где ее ждал ад. Родители кричали, плакали, требовали объяснений. Она отгородилась ледяным молчанием, заперлась в комнате и, трясясь от нервной дрожи, понимала: эффект достигнут.
Переполоха было больше, чем она могла мечтать. Но странное послевкусие было горьким. Особенно запомнились глаза Матвея, когда он говорил о своей выдуманной жизни. В них была не только игра, а какая-то глубокая, настоящая тоска.
На следующий день ее телефон разрывался. Родители перешли от истерики к тактике осады. Угрозы, мольбы, попытки «спасти» ее. Они связались с Катей. Верная подруга бледнела и говорила, что ничего не знает. Даша наслаждалась эффектом первые два дня. На нее смотрели как на больную, зараженную страшным вирусом.
Но через неделю в ее торжестве появилась трещина. Она поймала себя на мысли, что вспоминает не панику матери и не багровое лицо отца, а Матвея. Как он сидел в кресле, как говорил «для лохов», как смотрел на торт. Ей стало… интересно. Кто он на самом деле? Почему согласился на этот спектакль? На что потратил пять тысяч?
Она нашла его через две недели почти случайно. Катя, мучимая угрызениями совести, выболтала, что видела того рыжего, Ваню, возле автомойки на окраине. Даша поехала туда.
Рыжего не было, но в боксе, в застиранной синей робе, с шлангом в руках, был Матвей. Он был чисто выбритым, волосы убраны под черную бандану. Он не сразу узнал ее. А когда узнал, в его глазах мелькнуло не то чтобы раздражение, а скорее досада.
«Ты? Зачем пришла?» — он выключил воду. Шум стих.
«Хотела узнать, как ты», — соврала Даша.
«Жив-здоров. Работаю. Все в порядке».
«Ты… здесь мойщиком работаешь?»
«А ты думала, я и правда бомж?» — он усмехнулся, но без злобы. — «Подрабатываю. Учусь на вечернем, на автомеханика».
Даша не смогла скрыть удивление.
«А ты думала, я конченый алкаш и дебил».
Он говорил спокойно, констатируя факт.
«Я не…»
«Думала, думала. И правильно. Я и так дебил. Меня чуть не отчислили за прогулы, девушка бросила, съехала, квартиру снимать не мог. Жил у Вани на кухне. А потом… — он помолчал, вытирая руки об робу. — Потом я посмотрел на твоих родителей. На их чистый, вылизанный ужас. И на тебя, на твою злость. И подумал — блин, есть те, кому хуже. Позвонил сюда, старый знакомый взял. Взял аванс, заплатил за квартиру. Вот».
Даша стояла, не зная что сказать. Ее «ядерное оружие» оказалось живым человеком с проблемами. По иронии судьбы Матвей использовал ее спектакль, чтобы вытащить себя.
«Извини», — выдавила она наконец.
«За что? Я деньги отработал честно. Ты своего добилась?»
«Да. Они в панике. Мне стало… скучно».
Он рассмеялся, и это был совсем другой смех — не хриплый, а очень молодой, даже немного застенчивый. «Ну, поздравляю. Мне работать надо».
«Можно… я потом заеду?» — спросила она неожиданно для себя.
Матвей посмотрел на нее долгим, изучающим взглядом.
«Зачем? Чтобы еще раз привести к родителям своего «кошмарного парня»?
Даша покраснела.
«А можно просто так?» — спросила она тихо.
«Просто так не бывает, Даша. Но… ладно. Приезжай в субботу, после обеда. Буду свободен».
Следующую встречу она считала их первой по-настоящему. Они пили кофе из автомата на заправке. Он рассказал, что его мать не алкашка, а медсестра в областной больнице, вечно на дежурствах. Отец не в тюрьме, а погиб, когда Матвею было десять, на том же заводе, где работает Сергей Петрович, только в другом цеху. Рассказал, что любит возиться с моторами, потому что там все логично: сломалось — найди причину — почини. В людях так не получается.
Она рассказывала о своей жизни, слушал, не перебивая, задавал точные вопросы: «А что бы ты делала, если бы не нужно было отчитываться?» или «Им важно, чтобы ты была счастлива, или чтобы было так, как они решили?»
Даша начала приезжать чаще. Матвей оказался поразительно… нормальным. Терпеливым, смешным, и ужасно упрямым, когда дело касалось его жизненных принципов. Он не лез с советами, не пытался казаться лучше. Он был просто собой.
Однажды, когда Даша опоздала из-за срочной курсовой, он встретил ее у метро. Было холодно, он стоял, засунув руки в карманы своей все той же черной куртки, но теперь она была чистой.
«Я думал, не приедешь», — сказал он.
«Обещала же».
Они пошли в забегаловку, не ту, где познакомились, а в другую, почище. И она вдруг поняла, что ждала этой встречи всю неделю. Что ей интересно, чем он живет. Что ее бесит его упрямство, но восхищает его упорство. Что ей хочется рассказывать ему о том, как прошел ее день.
Лед тронулся в один из вечеров, когда у Матвея сломался старый ноутбук, а ему нужно было сдать онлайн-тест. Даша забрала ноутбук, сказала, что знает человека (это был однокурсник ), и через день привезла починенный.
«Сколько я тебе должен?» — спросил Матвей.
«Ничего. Дружеская помощь».
Он посмотрел на нее, и в его глазах было что-то новое, теплое, что заставило ее сердце екнуть.
«Спасибо, Даш».
Это было первое «Даш». Не «Дарья», не «бунтарка». Просто «Даш».
Она влюблялась постепенно, без пафоса и осознания. Это пришло, как простуда: сначала легкое недомогание, потом температура, а потом понимаешь, что болеешь уже давно. Ей нравился запах бензина и масла на его руках. Нравилось, как он хмурится, когда что-то не получается. Нравилось, как он заботился о бездомном псе, которого подкармливал у автомойки. Она назвала пса Тяпой, Матвей купил ошейник и миску.
Родители тем временем перешли в режим холодной войны. Они думали, что у нее «стадия отрицания» после шока, и ждали, когда она «одумается». Они даже попытались познакомить ее с «нормальным» парнем, сыном коллеги Елены Викторовны — робким IT-шником в очках. Даша вежливо посидела с ним за чаем, а потом поехала к Матвею и смеялась, рассказывая, как он боялся пролить чай на мамин ковер.
«А ты бы пролил?» — спросила она.
«Я? Да я бы, наверное, ногу на стол закинул для пущего эффекта», — усмехнулся он.
И они оба рассмеялись. Над тем вечером, который теперь казался абсурдной комедией.
Переломный момент наступил зимой. У Даши случился жуткий грипп. Температура, горло, слабость. Родители, в панике от того, что «дитя заболело», носились с таблетками и градусниками. Они запретили ей даже вставать с постели.
Она тайком смс написала Матвею: «Умираю. Скучно. Родители душат заботой».
Она не ожидала, что он приедет, но он приехал. Он не стал звонить в домофон, вызвал ее на балкон. Она, завернувшись в одеяло, выглянула. Он стоял внизу, в снегу, и держал в руках пакет.
«Эй, больная! Лови!» — и он зашвырнул пакет. Тот чудом перелетел через балконные прутья и упал к ее ногам. Там были огромная упаковка самых дорогих и кислых леденцов от горла, два новых детектива в мягкой обложке и маленький, смешной плюшевый медвежонок.
Она смотрела на него, на этого парня в заснеженной куртке, кричащего под ее балконом, и поняла, что любит его. Любит этого странного, колючего, честного человека, который приехал через весь город, чтобы закинуть ей на второй этаж леденцы.
«Спасибо!» — прокричала она, и голос сорвался.
«Выздоравливай!» — он помахал рукой и пошел к остановке, оставляя следы на свежем снегу.
Она стояла, прижимая к груди плюшевого медвежонка, и плакала. От счастья, от понимания, что ее фальшивый, «назло» парень оказался самой настоящей и самой серьезной любовью.
Выздоровев, она подошла к родителям для серьезного разговора.
«Мама, папа. Матвей — мой парень, настоящий. Мы встречаемся и я его люблю».
На этот раз истерики не было. Был шок, переходящий в тихое отчаяние.
«Ты же призналась, что хотела нас напугать. Что опять?» — спросила Елена Викторовна, и в ее глазах был неподдельный ужас.
« Я вам все объясню, если захотите выслушать. Не как ребенка, а как взрослую дочь».
Они слушали молча, не перебивая. Она рассказала все. Про свое отчаяние тогда, про то, как Матвей играл роль. Про автомойку, учебу, про его мать-медсестру, про погибшего отца. Про леденцы на балкон.
«Ты понимаешь, в какую пропасть ты лезешь? — голос Сергея Петровича дрожал. — У него нет будущего! Он моет машины!»
«Он получает профессию и он честный. Он заботится обо мне не потому, что должен, а потому, что хочет. И я хочу быть с ним».
«Это инфантильный протест, Дарья!» — это уже кричала мать. — «Ты влюбилась в свой же бунт!»
«Может быть, — согласилась Даша. — Но теперь это моя жизнь и мой выбор. Я съезжаю».
Этой фразы они боялись больше всего. Тишина стала гробовой.
«Если ты выйдешь за него замуж… мы… мы не сможем этого принять», — тихо сказал отец.
«Я не собираюсь замуж, пока. Я просто хочу жить своей жизнью. Снимать квартиру, дышать. А вы решайте, сможете ли вы принять меня такую, с моим «ужасным» выбором».
Она ушла, оставив их в тишине их безупречной, но такой душной гостиной. Сняла небольшую квартирку-студию на окраине, не без помощи Кати и Матвея. Первую ночь проспала на матрасе на полу, с плюшевым медвежонком в обнимку, и чувствовала себя свободной, как никогда.
Матвей помогал с переездом. Он носил коробки, собрал ей кровать, починил капающий кран. Он не говорил о чувствах, он просто был рядом.
Однажды вечером, когда они пили чай среди разбросанных коробок, он спросил:
«И как они?»
«Молчат. Ждут, видимо, когда я вернусь с повинной».
«А ты?»
«Я не вернусь».
Он посмотрел на нее. «Даш. Тот спектакль… это была худшая роль в моей жизни, и лучшая. Потому что она привела меня сюда».
Она взяла его руку, покрытую царапинами и следами машинного масла. «Моя тоже».
Все было не быстро и не просто. Родители не звонили месяц. Первым сдался отец. Он приехал, не предупреждая, увидел чистую, уютную квартирку, и Матвея, который как раз помогал ей вешать полку. Матвей кивнул:
«Здравствуйте, Сергей Петрович».
Они поговорили о машинах. Отец уехал задумчивый.
Потом приехала мама. Плакала, но уже не истерично. Смотрела, как Даша готовит ужин, как смеется, как смотрит на своего высокого, молчаливого парня. И, кажется, начала что-то понимать.
Любовь не была сказкой. Они ссорились. Он мог замкнуться на день, она — вспылить из-за ерунды. Он упрямо не хотел брать у нее деньги, даже когда его подводили с оплатой, она злилась на его гордость. Но они учились. Учились говорить, а не кричать. Учились уступать.
Через год Матвей получил диплом и устроился в хороший автосервис. Он принес Даше первый настоящий заработок — не деньги, а красивый, сложный набор инструментов в чемоданчике.
«Это чтобы у тебя всегда были свои, — сказал он. — На всякий случай».
Она рассмеялась: «Ты что, собираешься уходить?»
«Нет, — он серьезно посмотрел на нее. — Я собираюсь остаться навсегда. Если, конечно, ты не против».
В его кармане было не кольцо. Они оба знали, что пока не готовы. Но было два ключа. От новой, уже совместной, квартиры, которую они сняли вместе.
«Я за, — сказала Даша. — Но есть условие».
«Какое?» — он нахмурился.
«Мы идем на ужин к моим родителям. Ты ведешь себя прилично. Но по-настоящему, без спектаклей».
Он тяжело вздохнул. «Это будет сложнее, чем рыгать за столом».
Но он согласился.
И вот они сидят за тем же столом. Елена Викторовна нервно поправляет салфетку. Сергей Петрович наблюдает. Даша держит Матвея за руку под столом. Его ладонь потная.
Он не кладет ноги на стол, не чавкает. Он говорит мало, но на вопрос отца о новой работе рассказывает об устройстве гибридного двигателя так увлеченно и просто, что даже мать перестает ёрзать. Он помогает убрать со стола, ловко собирая тарелки. На вопрос Елены Викторовны о здоровье его матери, он вежливо и подробно отвечает, что у нее тяжелые смены, но она держится.
Когда они уходят, Елена Викторовна обнимает Дашу и шепчет: «Он… очень старается».
А Сергей Петрович, провожая Матвея до лифта, кладет ему руку на плечо: «Заходи как-нибудь, поговорим о машинах. У меня старый «жигуль» капризничает».
В лифте Даша прижимается к Матвею.
«Ну как?» — спрашивает он.
«Великолепно, — она целует его в щеку. — Настоящая жизнь начинается. И она, знаешь, даже интереснее, чем бунт».
Он обнимает ее, и в его глазах она видит свое отражение и свое будущее.
