— Ты поживёшь пока у нас, а квартиру уступишь сестре, — отрезала мать холодным тоном, не поднимая глаз от телевизора.
— Это что, шутка? — Андрей замер с чемоданом в дверях родительского дома. — Мам, я приехал на две недели в отпуск, а ты мне такое выдаёшь?
— Какая шутка? Маше с Толиком негде жить, снимают за бешеные деньги. А у тебя однушка пустует.
— Пустует?! Я там живу, между прочим! Это моя квартира, я её покупал!
Мать наконец повернулась, и в её глазах Андрей увидел ту самую ледяную решимость, которую помнил с детства.
Андрей работал вахтами на Севере — два месяца там, месяц дома. Квартиру в областном центре купил три года назад, откладывая с каждой вахты. Без помощи родителей, без кредитов — своим горбом. Гордился этой однушкой как первенцем.
В родительский дом приезжал редко — час езды от его квартиры, но как-то не тянуло. Отец помер пять лет назад, мать осталась с младшей Машкой. Сестре тогда было девятнадцать, сейчас — двадцать четыре. Красавица, мамина любимица, вечная студентка. Сначала бросила педагогический, потом экономический. Теперь вот замуж выскочила за Толика — местного прощелыгу с большими амбициями и пустыми карманами.
— Сынок, ну что ты как маленький, — мать встала, подошла ближе. — Маша беременная. Им нужнее квартира. Ты же мужчина, заработаешь ещё.
Запахло борщом — тем самым, фирменным материнским, за которым он скучал на вахте. На плите что-то шкварчало, в духовке подрумянивалась картошка. Андрей почувствовал, как земля уходит из-под ног.
— То есть вы всё уже решили? Без меня?
— А что тут решать? Семья должна помогать друг другу. Ты же не чужой.
Вечером за ужином собрались все. Машка с Толиком приехали как по заказу — сияющие, счастливые. Сестра обняла Андрея, чмокнула в щёку:
— Братик! Как я рада! Мама сказала, ты согласен нам помочь!
— Я не согласен, — отрезал Андрей, отстраняясь.
Толик протянул руку для рукопожатия, улыбаясь во все тридцать два зуба:
— Андрюха, ну ты чего? Мы же семья теперь. Временно поживём, потом съедем.
— Временно — это сколько?
— Ну… пока на ноги не встанем. Я вот проект запускаю, инвесторов ищу…
Андрей усмехнулся. Толиковы проекты были притчей во языцех. То криптовалюту собирался майнить, то грибную ферму открывать. Всё заканчивалось одинаково — долгами и просьбами занять до зарплаты.
— Короче, квартиру я не отдам, — Андрей сел за стол, накладывая себе борща. — Даже не просите.
Мать грохнула кастрюлей о плиту:
— Это что за тон такой? Я тебя не так воспитывала!
— А как воспитывала? Отдавать своё первому встречному?
— Толик не первый встречный, он муж твоей сестры!
— Который за два года поменял пять работ и ни на одной не продержался больше трёх месяцев!
Машка всхлипнула, прижимая руки к ещё плоскому животу:
— Андрей, как ты можешь… Мы же ребёнка ждём… Твоего племянника…
После ужина Андрей вышел покурить во двор. Хотя бросил три года назад, но тут затянуло. Одолжил сигарету у Толика, который увязался следом.
— Слушай, братан, — начал тот, — я понимаю, обидно квартиру отдавать. Но мы же не насовсем. Годик-два максимум.
— Толик, иди к чёрту со своим братаном, — Андрей выпустил дым. — Вы с Машкой хотели взрослой жизни? Вот и живите. Снимайте, работайте, как все.
— Да я работаю! Просто пока не получается нормально заработать. Время такое.
— Время такое… А я, значит, в другом времени живу? На Севере по двенадцать часов в день вкалываю?
Из дома вышла мать, накинув пуховый платок:
— Андрюш, ну что ты уперся как баран? Вспомни, как мы тебя растили, во всём себе отказывали!
И тут Андрея прорвало:
— Во всём отказывали? Серьёзно? Мам, давай вспомним! Кому репетиторов нанимали? Машке! На чьё образование деньги копили? На Машкино! А я после девятого класса в техникум пошёл, потому что «мальчик должен работать»!
— Не передёргивай! Ты сам не хотел учиться!
— Я хотел в институт! Но вы сказали — денег нет, иди в техникум! А через год Машке на подготовительные курсы оплатили! Помнишь?
Мать поджала губы — её коронный жест, когда крыть нечем.
Ночь Андрей провёл в своей старой комнате. Вернее, уже не своей — там теперь хранился Машкин хлам: коробки с одеждой, старые учебники, какие-то дипломы с конкурсов красоты. Его вещи мать давно вынесла в сарай.
Утром за завтраком атмосфера была как перед грозой. Мать демонстративно не разговаривала, Машка надулась, Толик делал вид, что увлечён телефоном.
— Я уезжаю, — объявил Андрей, допивая чай. — И квартиру не отдам. Это окончательно.
Мать встала из-за стола:
— Если уйдёшь сейчас — можешь не возвращаться. У меня один ребёнок останется — Маша.
— Мам, ты серьёзно? — Андрей не поверил своим ушам. — Ты мне угрожаешь?
— Я тебе говорю как есть. Семья помогает друг другу. Не хочешь помогать — живи один.
— То есть все эти годы, пока я деньги вам переводил, помогал с ремонтом, за лекарства отцу платил — это не считается?
— Это твой долг был! А сейчас сестре помочь не хочешь!
Андрей встал, пошёл собирать чемодан. Машка побежала следом:
— Андрюш, ну пожалуйста! Ну что тебе стоит? У тебя же есть работа, ты ещё заработаешь!
— Маш, а что мешает Толику заработать? Или тебе?
— Я беременная!
— На втором месяце! Можно работать до седьмого спокойно!
— Ты не понимаешь! У меня токсикоз!
— А у меня на вахте минус сорок и двенадцатичасовые смены. Тоже, знаешь, не сахар.
Андрей уже садился в машину, когда мать выбежала на крыльцо:
— Стой! Куда ты? Мы же не договорили!
— Всё договорили, мам. Я тебя услышал. И ты меня, надеюсь, тоже.
— Андрей, если ты сейчас уедешь — я тебя прокляну! Слышишь? Прокляну родного сына!
Он обернулся, посмотрел на мать — растрёпанную, в старом халате, с искажённым злостью лицом. И вдруг увидел чужого человека. Просто чужую женщину, которая почему-то считает, что имеет право распоряжаться его жизнью.
— Знаешь что, мам? Я всю жизнь пытался заслужить твою любовь. Работал с четырнадцати лет, отдавал вам половину зарплаты, во всём себе отказывал. А Машка просто родилась девочкой — и этого хватило. Так вот — я устал. Проклинай, если хочешь. Мне уже всё равно.
Толик выскочил следом, попытался что-то сказать, но Андрей его просто не услышал. Завёл машину и уехал, не оглядываясь.
Вахта тянулась как никогда долго. Андрей нарочно взял переработки, лишь бы не думать о семье. Удалил номер матери, Машки, заблокировал их в соцсетях. Толик пытался дозвониться с разных номеров, но Андрей сбрасывал.
В квартире поменял замки на всякий случай. Соседка Валентина Петровна — божий одуванчик из напротив — рассказала, что приезжали какие-то люди, стучались, но она им ничего не сказала.
А потом позвонил незнакомый номер. Андрей по привычке ответил:
— Алло.
— Андрей Петрович? — женский голос, официальный. — Это больница. Ваша мать…
Сердце ухнуло вниз.
— Что с ней?
— Инсульт. Она в реанимации. Просила передать, чтобы вы приехали.
Мать лежала под капельницами — бледная, осунувшаяся. Увидев Андрея, попыталась что-то сказать, но язык не слушался. Только глаза — те самые, родные — смотрели с мольбой.
Машка сидела в коридоре, размазывая тушь по лицу:
— Она тебя звала… Всё время звала… А я не знала, как тебя найти…
— Где Толик?
— Ушёл. Месяц назад. Сказал, что не готов к ребёнку. Я… я живу у мамы. Работу нашла в магазине. Андрюш, прости меня, я…
Он обнял сестру. Впервые за много лет обнял искренне, не из обязанности.
— Всё будет хорошо, Маш. Всё наладится.
Но не наладилось. Мать прожила ещё неделю. В редкие минуты сознания пыталась что-то сказать Андрею, хватала за руку. Он сидел рядом сутками, отпросившись с работы.
В последний день она вдруг заговорила — тихо, но внятно:
— Прости… Сынок… Я… неправильно… Квартира твоя… Не отдавай…
— Мам, не надо. Всё хорошо.
— Нет… Слушай… В шкафу… В спальне… Под бельём… Конверт… Для тебя…
Она умерла под утро. Тихо, во сне.
После похорон Андрей нашёл конверт. Внутри — старая фотография и записка. На фото — его отец в молодости и какая-то женщина. Не мать.
Записка дрожащим материнским почерком:
«Андрюша, если ты это читаешь, значит, я так и не решилась сказать. Твой отец был женат до меня. Эта женщина — твоя родная мать. Она умерла, когда тебе было два года. Я растила тебя как родного, но в душе всегда знала — ты чужой. А Маша — родная кровиночка. Прости, что не смогла любить одинаково. Прости за всё. Квартира твоя — ты заслужил. Не бросай Машку. Она не виновата, что я такая мать.»
Андрей сел прямо на пол. В голове не укладывалось. Вся жизнь — ложь. Всё детство — игра в семью, где он был вечно лишним.
Машка зашла в комнату:
— Андрюш, ты чего на полу? Нашёл что-то?
Он поднял на неё глаза. Сестра. Не родная, оказывается, но всё равно — сестра. Единственная семья, которая осталась.
— Нет, — он спрятал письмо в карман. — Ничего не нашёл. Маш, переезжай ко мне в квартиру. Будешь жить, пока не встанешь на ноги.
— Правда? Но мама же…
— Мама бы хотела, чтобы мы были вместе. Мы же семья.
Машка заплакала, обняла его. А Андрей смотрел в окно на серое осеннее небо и думал: может, мать по-своему любила его? Просто не умела иначе. Растила чужого ребёнка, кормила, одевала, переживала. Это ведь тоже любовь. Просто другая.
Письмо он сжёг в тот же вечер. Машке так и не сказал. Зачем ей знать? У неё скоро родится ребёнок, которого Андрей будет любить как родного. И любить правильно — не разделяя на своих и чужих.
Потому что семья — это не всегда кровь. Семья — это выбор. Каждый день выбор: простить, понять, принять. Или уйти навсегда.
Мать ушла, так и не простив саму себя. А Андрей остался — чтобы жить дальше. За себя и за неё. По-честному, без лжи.
Как умеет.
