Собирай вещи вместе с мамой и катитесь, командовать в моем доме никто не будет. Свекровь с мужем хотели разделить имущество

Собирай вещи вместе с мамой и катитесь, командовать в моем доме никто не будет. Свекровь с мужем хотели разделить имущество

— Ну что там с домом? Прям не терпится уже в свою конуру перебраться.

Игорь отодвинул тарелку с недоеденной котлетой и откинулся на спинку стула. Анна собирала посуду со стола, Даша возила вилкой по тарелке остатки пюре.

— Давай на выходных съездим, — сказала Анна, ставя тарелки в раковину. — Посмотрим, что там латать, или так можно заезжать.

— Вот это разговор.

Даша подняла голову:

— Мам, а там качели есть?

— Есть, зайка. Старые, но крепкие.

— Ура! — девочка подскочила со стула. — А вы мне там сделаете розовые обои с единорогами? Как у Светы из садика!

Анна улыбнулась, но улыбка вышла грустной. Дом в посёлке Изумрудный достался ей месяц назад — документы наконец оформились после полугода ожидания. Крёстная Антонина Григорьевна умерла прошлой осенью. Той самой крёстной, которая заменила ей мать, когда родная ушла, оставив десятилетнюю Аню на бабушку. Антонина Григорьевна приезжала каждые выходные, возила её на озеро, учила печь шарлотку, качала на тех самых качелях в саду. Своих детей у неё не было — муж-инженер умер рано, она так и осталась одна в большом доме. А потом, за год до смерти, позвала Анну и положила перед ней бумаги: «Это тебе, Анюта. Чтобы у тебя всегда было куда вернуться».

Анна тогда плакала. И когда хоронила крёстную — тоже плакала. А когда наконец получила свидетельство о праве собственности — стояла посреди пустого дома и не знала, что чувствовать. Четыре комнаты, пятнадцать соток, яблоневый сад. И тишина, в которой ещё слышался голос Антонины Григорьевны: «Ставь чайник, Анюта, я пирог привезла».

В субботу они приехали втроём. Даша сразу умчалась к качелям, Анна открыла ставни, впустила в комнаты апрельское солнце. Пахло старым деревом и чем-то сладковатым — то ли сухими яблоками, то ли воспоминаниями. На кухне стояла та самая фарфоровая сахарница с синими цветами, из которой крёстная насыпала ей сахар в чай.

Игорь вернулся с обхода участка минут через пятнадцать.

— Хороший дом, крепкий, — сказал он, отряхивая руки. — Но полы менять надо, у входа прогнили. И окна бы не помешало. Резные, красивые, но своё отслужили, рамы рассохлись.

— Ожидаемо, — кивнула Анна. — Крёстная последние годы уже не справлялась.

— И эти яблони… — Игорь махнул рукой в сторону сада.

— Что яблони?

— Уже никакие, Ань. Толку ноль. Половина сухостой, вторая — скорее всего мелочёвку даст, только компот варить. Тут знаешь что надо? Беседку нормальную. Мангальную зону. Друзья приезжать будут, будем сидеть, отдыхать по-человечески.

Анна смотрела на него и не узнавала. Он стоял посреди сада — её сада — и кроил его под себя. Те яблони, под которыми она читала книжки в двенадцать лет. Которые крёстная сажала ещё с мужем.

— Игорь, это же память…

— Память в голове, — отрезал он. — А старый сухостой — это дрова. Я своих ребят привезу, быстро раскидаем.

Даша подбежала, дёрнула маму за рукав:

— Мам, а на качелях можно покататься?

— Можно, зайка. Только осторожно.

— И качели эти, — добавил Игорь, глядя вслед девочке, — на металлические заменим. Деревянные — труха.

Анна промолчала. Спорить не хотелось, да и он вроде дело говорил. Вроде.

Через две недели Игорь привёз бригаду — двух парней из строительной компании, где работал прорабом. Работали быстро: за три дня перестелили полы в прихожей и на кухне, потом взялись за окна. Старые резные рамы сложили у забора — Игорь сказал, на дрова пойдут. Поставили пластик. Практично, тепло, никаких сквозняков.

Анна приехала вечером, когда бригада уже уехала. Вошла в дом и остановилась. Чисто, светло, пахнет свежим деревом. Но что-то изменилось. Как будто из дома вынули душу и вставили стеклопакет.

Через неделю они перевезли вещи со съёмной квартиры, которую снимали все три года совместной жизни. Наконец-то своё жильё — не чужие стены, не хозяйские звонки раз в месяц. Даша бегала по комнатам, выбирала, где будет её кровать. Анна смотрела на неё и думала: вот оно, счастье, которое и желала ей крёстная.

Свекровь Зинаида Фёдоровна нагрянула в первые же выходные после переезда. Без предупреждения — позвонила, когда уже подъезжала.

— Ну и хоромы вам достались, — сказала она, усаживаясь на кухне и оглядывая стены. — Молодец Антонина Григорьевна, царствие ей небесное, не поскупилась. Четыре комнаты — богато живёте.

— Антонина Григорьевна всё по уму делала, — ответила Анна, ставя чайник.

— А Игорёк-то мой — золотые руки! — свекровь кивнула на новые окна. — Полы перестелил, окна поменял. Всё сам, всё своими силами. Повезло тебе, Аннушка.

Анна только улыбнулась. Материалы на полы — тридцать две тысячи. Окна — сорок семь. Работа бригаде — двадцатка. Всё из её накоплений, три года откладывала с зарплаты продавца. Но спорить не стала — себе дороже.

Зинаида Фёдоровна взяла с полки сахарницу крёстной, повертела в руках.

— Старинная, что ли?

— Да, крёстной ещё от её мамы досталась.

— Хрупкая какая. — Свекровь поставила сахарницу обратно, но как-то небрежно, на самый край. — Слушай, Аннушка, а я вот что подумала… Юлька моя, племянница, в этом году в техникум поступает. Здесь же рядом, в Изумрудном. А у меня однушка, сама знаешь. Куда я её дену?

Анна почувствовала, как внутри что-то сжалось.

— И что вы предлагаете?

— Ну как что? Пусть поживёт пока. У вас четыре комнаты, места полно. Девочка тихая, мешать не будет.

Чайник засвистел. Анна выключила газ, постояла спиной к свекрови.

— Зинаида Фёдоровна, я подумаю.

— Да чего тут думать? — в голосе свекрови проскользнуло раздражение. — Родня же. Не чужие люди.

Вечером, когда свекровь уехала, Анна вышла в сад. Постояла у яблонь, потрогала шершавую кору. Потом подошла к качелям, где Даша оставила свою куклу.

Из дома вышел Игорь, закурил на крыльце.

— Мать дело говорит, — сказал он. — Юльке учиться надо, а жить негде. Семья сама знаешь какая, неблагополучная. Если мы не поможем — никто не поможет. Жалко девку.

Анна не ответила. Смотрела на небо, которое наливалось закатным золотом — точно так же, как двадцать лет назад, когда она сидела здесь с крёстной.

«Чтобы у тебя всегда было куда вернуться», — вспомнила она.

И впервые почувствовала: дом, который достался ей одной, уже делят без неё.

Анна вернулась с работы в пятницу вечером, по дороге забрала Дашу из садика. Открыла калитку и остановилась.

Яблони лежали вдоль забора. Все четыре — распиленные на чурбаки, аккуратно сложенные, будто дрова на продажу. Та самая антоновка, под которой она читала книжки. Белый налив, с которого крёстная варила повидло. Всё — на земле.

Игорь вышел из-за дома с бензопилой в руках.

— О, приехала! Видишь, расчистил. Теперь места навалом, беседку поставим — красота будет.

Анна стояла, не двигаясь. Внутри что-то оборвалось.

— Мы же ничего не решили.

— Как не решили? — он нахмурился. — Я же тебе сказал, что буду убирать. Ты кивнула.

— Я не кивала. Я сказала «подумаю».

— Ань, ну что ты как маленькая? Сухостой же был. Какой смысл держать?

— Это не твой дом, — голос у неё дрогнул, — чтобы решать без меня.

Игорь поставил бензопилу на землю. Лицо потемнело.

— Не мой дом. Понятно. Я тут пашу как проклятый, а дом не мой. Спасибо, Ань. Приятно слышать.

Он развернулся и ушёл в сарай. Хлопнул дверью так, что с крыши посыпалась старая черепица.

Анна стояла у спиленных деревьев. Даша дёрнула её за руку.

— Мам, а почему яблони лежат?

— Папа убрал.

— А зачем?

Анна не ответила. Не знала, что сказать.

Через неделю Игорь завёл разговор о бане.

— Ну какой дом без бани? — он показал ей картинку на телефоне. — Смотри, баня-бочка. Хорошая, компактная. Я могу договориться, у знакомых возьмём. В кредит оформим.

Анна посмотрела на картинку.

— И сколько это выйдет?

— Тысяч сто двадцать. Ну, может, сто тридцать с доставкой и установкой.

— У нас нет таких денег.

Игорь почесал затылок.

— Слушай, у меня в этом месяце голяк. Стройку временно заморозили, заказчик тянет с оплатой. Ты оформи кредит на себя, потом вместе погасим. Я же работать буду.

Анна молчала. Полы — её деньги. Окна — её деньги. Теперь ещё баня — её кредит. Но спорить не хотелось.

— Ладно, — сказала она. — Оформлю.

В банке одобрили сто сорок тысяч на два года. Ежемесячный платёж — почти семь тысяч.

Баню привезли и установили за три дня. Первую парилку устроили в субботу — Игорь позвал дядю Витю и двух друзей. Притащили ящик пива, мясо на шашлыки. Сидели до полуночи, ржали, гоняли музыку.

Анна сидела на кухне с Дашей, читала ей книжку перед сном. За окном горел свет, доносились голоса и звон бутылок.

— Мам, а почему они так громко?

— Отдыхают, зайка. Спи.

Дядя Витя уезжал последним. Анна как раз выглянула на крыльцо — хотела выключить свет в бане. Услышала, как он хлопает Игоря по плечу:

— Молодец, племяш. Хорошо жизнь устроил. Дом, баня, участок — живи да радуйся.

Игорь довольно хмыкнул.

Анна вернулась в дом. «Хорошо устроился». Не «хорошо вместе сделали». Не «жена молодец, кредит взяла». Просто — устроился.

Свекровь приехала через несколько дней. Без звонка — уже традиция. Привезла цветок в горшке — типа подарок на новоселье. Ходила по комнатам, раздавала советы: тут бы шторы поменять, тут ковёр постелить, тут полочку повесить.

Когда остались на кухне вдвоём, она заговорила по-другому.

— Аннушка, я вот что хотела сказать. Давно хотела, да всё не решалась. Мой сын для вас всё делает. Из дома куколку сделал, баню вон поставил, балует вас. Придраться не к чему. — Она помолчала, будто собираясь с мыслями. — Но вот одно меня смущает. Почему дом только на тебе записан?

Анна не сразу поняла, к чему она клонит.

— Потому что это наследство. Мне крёстная оставила.

— Это я понимаю. Но вы же семья. А семья — это доверие. — Свекровь понизила голос. — Ты что, мужа своего не уважаешь?

— При чём тут уважение?

— При том. Он для вас старается, работает, вкладывается. А по документам — никто. Это как-то неправильно, Аннушка. Нужно распределить недвижимость поровну. Переоформить на двоих. Тогда и брак крепче будет — на доверии.

Анна сжала кружку обеими руками.

— Зинаида Фёдоровна, я подумаю.

— Опять подумаешь, — свекровь поджала губы. — Всё ты думаешь. А Игорь нервничает. Мужики такое чувствуют, когда им не доверяют.

Через неделю Анна вернулась с работы и увидела в прихожей незнакомые кроссовки. Розовые, с белыми шнурками.

— Игорь?

Он вышел из кухни.

— А, ты пришла. Слушай, мать Юльку привезла. У неё подготовительные начались в техникуме, ездить далеко. Поживёт пока.

Анна застыла.

— Мы же не договаривались.

— Ань, ну что такого? Я же тебе говорил, что надо помочь. Ты вроде не отказала.

— Я сказала «подумаю». Это не значит «да».

— Ну вот и подумала. — Игорь пожал плечами. — Девчонке учиться надо. Что ей, на вокзале ночевать?

Из комнаты выглянула Юля — худая, с длинными крашеными волосами, в наушниках. Кивнула Анне и скрылась обратно.

Через два дня Юля пришла в три часа ночи. Анна проснулась от хлопка двери и голосов во дворе — Юля с кем-то прощалась, хихикала. Потом гремела на кухне, хлопала холодильником.

Утром Даша спросила:

— Мам, а Юля теперь всегда будет у нас жить?

— Не знаю, зайка.

— Она меня разбудила ночью. И йогурт мой съела.

Анна промолчала. Внутри что-то медленно закипало — как чайник на маленьком огне. Пока тихо, пока терпимо. Но крышка уже начинала подрагивать.

Так прошла неделя. Юля приходила поздно, шумела, таскала еду из холодильника. Игорь делал вид, что всё нормально. А Анна молчала — копила внутри, как в банке с закручивающейся крышкой.

В воскресенье утром приехала свекровь. Анна только налила себе кофе — первый спокойный час за неделю.

— Аннушка, нам надо серьёзно поговорить, — Зинаида Фёдоровна села за стол, сложила руки перед собой. — Я долго молчала, но больше не могу.

Анна поставила чашку.

— О чём?

— О доме. О справедливости. Мой сын для вас всё делает, а ты ему даже долю выделить не хочешь.

— Какую долю?

Свекровь поджала губы.

— Ну что тут непонятного? Долю в доме. Оформи на него половину, как положено. Чтобы по-честному было. И не забывай — он тебя с ребёнком взял. Тянет вас всё это время.

Анна почувствовала, как внутри что-то оборвалось. С ребёнком взял. Будто она — обуза, которую подобрали из жалости.

— Он меня не тянет. Я сама работаю.

— Работает она, — фыркнула свекровь. — В бутике тряпками торгуешь. А Игорь — мужик, прораб, руками работает. Кто дом в порядок привёл? Кто баню поставил?

— Баню я в кредит взяла. И полы, и окна — на мои деньги.

— Деньги! — Зинаида Фёдоровна всплеснула руками. — Всё у тебя деньги. А где благодарность? Где уважение к мужу?

Из коридора появился Игорь. Стоял, привалившись к дверному косяку, слушал.

— Игорь, скажи ей, — свекровь повернулась к сыну. — Скажи, сколько ты для них сделал.

Он помолчал. Потом посмотрел на Анну — и в его взгляде не было ничего, кроме раздражения.

— Мать правду говорит. Я для вас всё, а ты что? Дом какой-то пожалела. Ты его просто так получила, в наследство. А вид делаешь, будто всю жизнь на него копила.

Анна смотрела на него и не узнавала. Три года назад он был другим. Совсем другим. Когда они только начали жить вместе — на той съёмной квартире с обшарпанными стенами — он возился с Дашей часами. Читал ей книжки, катал на плечах, учил кататься на велосипеде. Даша тянулась к нему, смеялась, называла папой. Анна смотрела на них и думала: вот оно, наконец-то семья.

А потом что-то сломалось. Не сразу — постепенно. Он стал приходить позже, разговаривать меньше. С Дашей перестал играть, будто не замечал её. А после наследства — будто подменили человека. Свекровь раньше заезжала пару раз в год, на праздники. А тут — каждую неделю, как по расписанию. И с каждым визитом — новые требования, новые претензии.

— Я этот дом не просто так получила, — тихо сказала Анна. — Крёстная мне его оставила. Мне. Не тебе, не твоей маме.

— Вот оно как, — Игорь скривился. — Значит, я тут никто. Три года вместе — и никто.

— Ты сам себя в это превратил.

Зинаида Фёдоровна вскочила со стула.

— Да как ты смеешь так с ним разговаривать! После всего, что он для тебя сделал!

Анна тоже встала. Руки дрожали, но голос — нет.

— Собирай свои вещи. И вместе с мамой катитесь из моего дома. И племянницу свою разгульную прихватите.

Тишина. Даже часы на стене, казалось, перестали тикать.

— Что ты сказала? — прошипела свекровь. — Юлька тебе чем не угодила? Девочка учится, старается!

— Старается? По ночам шляется, в три часа домой приходит, весь холодильник опустошила. Это она так старается?

— Да ты!.. — свекровь задохнулась от возмущения.

— Это мой дом. И командовать здесь больше никто не будет.

Игорь шагнул к ней.

— Ты об этом пожалеешь. Уже завтра пожалеешь.

— Не пожалею.

— Можешь мне потом не звонить, — он схватил куртку с вешалки. — Сама выбрала.

Свекровь выходила последней. На пороге обернулась, хотела что-то сказать — но Анна закрыла дверь.

Потом стояла в коридоре, прислонившись спиной к двери. Сердце колотилось. Руки всё ещё дрожали. За окном заурчала его старая семёрка, хлопнули двери, и машина уехала. Звук мотора затих где-то за поворотом. И тогда внутри появилось что-то странное — не боль, не страх. Облегчение.

Юля съехала в тот же день. Собрала вещи в два пакета, буркнула что-то про «ненормальную» и ушла. Анна поменяла замки вечером — вызвала мастера, заплатила полторы тысячи. Новые ключи положила на полку, где крёстная когда-то хранила запасные — на красной ленточке.

На следующий день позвонил Игорь.

— Слушай, нам надо поговорить. Насчёт вещей моих.

— Приезжай, заберёшь.

— Подожди, — он помолчал. — Может, мы погорячились оба? Давай забудем, начнём сначала. Три года вместе, Ань.

— Не хочу.

— Почему?

Анна смотрела в окно на качели, на яблони — те, что остались.

— Потому что я знала другого Игоря. А теперь ты открылся полностью.

— Ты не так всё поняла. Мать наговорила лишнего, я был на нервах…

— Приезжай за вещами, — перебила она. — Больше ни на что не рассчитывай.

Он ещё что-то говорил, но Анна нажала отбой.

Даша вышла из своей комнаты, подошла к маме.

— Мам, а папа на нас обиделся?

— Нет, зайка. Просто мы теперь будем жить вдвоём.

— Хорошо, — Даша кивнула, словно всё понимала, и ушла играть в свою комнату.

Вечером они сидели на веранде. Анна заварила чай в старом заварнике крёстной — том самом, с синими цветами. Даша качалась на качелях, напевала что-то себе под нос.

Тишина. Никаких голосов, никаких советов, никаких требований. Только ветер в яблонях — тех, что остались.

Анна смотрела на дочь и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Не от горя — от облегчения. После наследства вся жизнь пошла наперекосяк. Будто дом проверял её — выдержит или нет. А она выдержала.

— Мам, ты плачешь? — Даша остановила качели.

— Это хорошие слёзы, зайка.

Даша подошла, обняла её за колени.

— А мне тут нравится. И качели нравятся. И ты нравишься.

Анна обняла дочь, прижала к себе.

— Спасибо, крёстная, — прошептала она.

За забором проехала машина. Где-то залаяла соседская собака. Тихий вечер. Их первый тихий вечер вдвоём. Без чужих планов, без чужих голосов. Свой дом. Своя жизнь.